И ковш в руки суют.
Анисья ковш приняла да на печь выплеснула.
— А вы скажите, что пила, да не помогло! — сказала она и босой ножкой о лавку топнула.
Не стала пить!
Пришлось матушке жалиться.
А той — все батюшке рассказывать.
А как рассказали — будто гроза по дому прошла.
Всю прислугу на двор согнали, зады заголили и пороли нещадно, за то, что не углядели, а коли углядели, то не донесли! А коли не донесли и не углядели — так должны были!
Анисья-то любименькой дочерью у батюшки была. Вся в него пошла — жива, умна да строптива! Может, потому только он ее до смерти не прибил. Хотя велел ее на конюшне плетьми бить, и сам при том был да кричал, чтоб не жалели, чтоб шибче лупцевали!
Били Анисью, а она хоть бы раз вскрикнула! Губы до крови закусит да молчит, под кнутом дергаясь! А раз молчит — значит, упрямится, вины своей признать не желает! Отчего батюшка пуще прежнего злится.
— Ты ее с оттягом, с оттягом стегай — чай, выдюжит, не помрет! А коли помрет — так тому и быть!
Так и стегали до мяса!
Думали, взмолится она да перед отцом повинится.
Так нет же!
Терпит Анисья — о Карле думает, которому теперь втрое хуже ее придется! Оттого только, может, криком не кричит!
Уж коли ему муки принимать — так и ей тоже терпеть!
Упала Анисья, руки плетьми повисли, головой вниз свесилась — чувств лишилась.
— Буде! — приказал Лопухин.
Чего беспамятную-то пороть — все одно она ничего не чует.
— Сволоките ее теперь в чулан да соломы под низ бросьте — пусть отлеживается. А коли помрет — так тому и быть!
Подняли Анисью да понесли.
Милосерден батюшка, иные своих дочерей за такой позор палками да каменьями до смерти забивают, и никто их за то не судит. А этот — пожалел. Все ж таки дочь, да к тому ж любименькая.
— Ладно, пусть все будет, как идет. Ежели не помрет да родит — приплод ее собакам скормим!...
А ведь так и сделает, потому как не шутит, а всерьез! Ни к чему Лопухиным солдатские выкормыши.
А с поганцем тем, что дочь его обрюхатил, — разговор особый!... С ним он ужо церемоний разводить не станет! Тот злодей за все сполна заплатит!...
Пропал Карл!...
Это была истерика — нормальная дамская истерика. Потому что дамы в отличие от джентльменов — создания изнеженные и слабые.
— Ну как же ты не понимаешь — ведь они могли тебя убить! — кричала, плакала, колотила кулачками по могучей груди Мишеля Герхарда фон Штольца Ольга.
— Если бы хотели — убили, — мягко возражал ей Мишель. — Милая, это такие мужские игры. Всего лишь игры. Девочки играют в куклы, мальчики разбивают друг дружке носы.
— Какие носы, они ведь тебя пинали ногами!