Лагерь разбили километром ниже, на широкой, усеянной огромными валунами косе. Для палаток выбрали место поровней. Над косой гулял ветер.
– Убрать валуны, и можно сухогрузные «Антоны» принимать, – сказал Высотин, расстегивая спасательный жилет и потирая плечо.
Тапочкин сорвал с головы накомарник и колесом подбросил кверху.
– И комариков, комариков нет! Лафа, братцы!
Возившийся со своими мешочками Костюк приподнял голову:
– А вертолет сядет?
– Вертолет! Сюда ТУ-104 сядет! – засмеялся Высотин.
– Петюня, – весело сказал Тапочкин, – мы тебе сейчас такой камин из валунов соорудим – закачаешься! Мы камин, а ты нам каждое утро кофе и греночки в постель.
– Будет вам и кофе, и греночки, – пообещал Костюк и хотел еще что-то добавить, но из палатки донесся повелительный голос Князева:
– Петро, завтрак к шести!
Высотин и Тапочкин переглянулись. Тапочкин кисло сказал:
– Между прочим, в шесть еще темно… – Подмигнув Высотину, он добавил: – Сделал бы ты, Петюня, доброе дело, проспал бы на пару часиков.
– На эту тему есть один анекдот, – начал Костюк, но Высотин довольно бесцеремонно оборвал его:
– Завтра расскажешь. – И Тапочкину: – Пошли спать, а то не встанем.
На исходе ночи Заблоцкий неожиданно, как от толчка, проснулся. Было темно и зябко. Он приподнялся на локте и прислушался. Рядом монотонно шумела река. Тонко посапывал во сне Высотин, из палатки горняков доносился мощный двухголосый храп.
Привычные, обыденные звуки, они не могли разбудить его.
Он выпростал из вкладыша голову и сел, напрягая слух. Из ушей будто вынули вату. В предутренней тишине отчетливо различался и далекий гул водослива, и невнятный ровный шум стремнины, и частое поплескивание волн о берег, а в храпах горняков таилась целая гамма звуков – и рулады, и потрескивание, и трели, и тонкий посвист. «Записать бы на пленку и дать им потом послушать», – подумал Заблоцкий и вдруг услышал где-то совсем рядом, под боком, натужный жалобный стон.
– Кто это? – воскликнул он. – Илья, ты?
– М-м-м… – послышалось справа. – М-м-м… О-о-ох…
Заблоцкий рванул свой полог, полог Костюка и почувствовал кислый запах рвоты.
– Петро, что с тобой?
– О-о-ох, – выдохнул Костюк, – …ло-о-о-хо… М-м-м…
Не зная, что делать, Заблоцкий взял его за руку, отыскивая пульс, но пульса нигде не было, он испугался и потрогал лоб. Лоб был горячий и влажный. Заблоцкий сложил вместе две спички и зажег. Костюк был бледен, коротко и часто дышал, под закрытыми веками резко обозначились тени.
– Эй, ребята! – позвал Заблоцкий. – Ребята, слышите?
Никто его не слышал, в эти часы их пушкой не добудишься. Путаясь в марле, Заблоцкий соскочил с нар и в одних трусах поспешил в палатку Князева.