- Кажется, нет, - серьезно ответила Рита. Она сделала вид, что не замечает злости Андрея.
Они вышли из дверей на площадь.
- Пока! - бросил Андрей и повернулся к ней спиной.
Когда они шли еще через двор, он решил, что поступит именно так.
- Погоди, - сказала Рита и вдруг задержала его за плечи. - Никогда не делай глупостей. - Она улыбнулась и уже одними губами добавила: - Я тебя люблю.
Андрей стоял у входа на завод. Он смотрел на двери, на орден Трудового Красного Знамени, на стекло и бетон. Он так простоял долго, потому что за это время профессор по электродинамике успел выйти с завода, договорившись, очевидно, обо всем, что ему нужно было, с главным инженером, найти такси и уехать. Андрей стоял и все никак не мог понять, что он должен сейчас сделать, чтобы осталось у него в памяти, как останутся у него в памяти вахтеры, профессор в панаме и в гетрах и он сам - на площади перед входом на этот завод. Нет. Он просто должен сейчас уйти, чтобы сохранить эти слова. Унести их с собой тихо, чтобы где-нибудь, и опять в тишине, рассмотреть их, каждое слово отдельно. Два местоимения и глагол...
Оля Гончарова стояла перед комендантом Татьяной Ивановной.
Татьяна Ивановна раскладывала, как всегда, пасьянс, на этот раз "Эфиопию"; везде на первом месте должны быть карты темных мастей. Около стола Татьяны Ивановны - контрабас и виолончель. Ученики оставили инструменты с вечера, как в камере хранения. На столе лежало знакомое увеличительное стекло. Бетховенист-текстолог Гусев уже применяет для изучения фотокопий с тетрадей Бетховена светотехнику. Он выступил в настоящем печатном журнале со своей первой статьей, в которой пытался объяснить, как Бетховен отбирал и обрабатывал музыкальную тему, и что линии различной длины в его черновых записях действительно определяли направление движения музыки.
Карты у Татьяны Ивановны новые, но все равно она рядом держит увеличительное стекло. По привычке.
- Татьяна Ивановна, а нельзя быть молодой и уже одинокой? - спросила Оля.
Татьяна Ивановна взглянула на Чибиса.
- Нельзя.
- Но должно одиночество когда-то начаться?
- Музыкант никогда не может быть одиноким. Возьми ключ и иди наверх.
- Я не могу сегодня идти наверх. Не могу! Тетя Таня!.. - И Оля вдруг повернулась и побежала к дверям.
Выскочила на улицу и пошла, худенькая, напряженная, размахивала тонкими угловатыми руками. Она почти бежала по улице - от себя, от органа, от музыки. И от своей любви.
...Можно лежать в траве лицом где-то за городом на берегу реки, слышать, как приходят и уходят поезда, слышать, как начинается летний день, как где-то высоко над головой поют птицы и пролетают самолеты, слышать, но не хотеть ничего этого слышать? Никаких звуков, кроме ударов собственного сердца. Только это, и ничего другого. Можно так?