— Я тебе все уже объяснял… раньше. Четыре раза тебе говорил, обронил я уныло, подавленно.
Когда-нибудь, в одну из таких вот ночей, у меня хватит силы позволить ей не забыть. И это будет конец. В ту ночь все закончится. Когда я позволю ей не забыть.
Когда-нибудь. Потом.
Я посмотрел ей в глаза, и она забыла.
Пока она одевалась, я постелил чистые простыни и ушел на кухню. Там я открыл холодильник и взглянул на пластиковые банки с плазмой. В такой упаковке она походила на домашний суп. Теплый, наваристый и густой суп напоминание о домашнем уюте, о прежних днях, когда все было так хорошо. Но сегодня он мне не понадобится. Я слышал, как Кейт ушла, захлопнув за собой дверь. Я открыл ящик кухонного стола и достал большой нож. Длинный, острый. Нержавеющая сталь. Пожизненная гарантия.
Говорят, исповедь — благо и успокоение для души. Но на меня это не действовало никогда. Может быть, мою душу, преждевременно обреченную на вечные адские муки и корчи, исповедь еще как-то утешит, но здесь от нее толку мало. Я опустил нож в карман, рассеянно взял с полки пустую банку и вышел из дома. До рассвета еще далеко. Люди еще гуляют. Черт, может быть, Венди еще не ушла из «ЛБ». Надо бы заглянуть — посмотреть.
Грант Моррисон
Энциклопедия Брайля
Слепая в Городе Света.
Осторожно ступая, Патрисия идет через кладбище Пер-Лашез.
— С тобой все в порядке? — переспрашивает миссис Беккс. — Здесь осторожней, ступеньки скользкие. Патрисия кивает и нащупывает ногой первую ступеньку. Мягкие подушки мха чувствуются даже через подошвы.
— С тобой все в порядке? — снова тревожится миссис Беккс.
— Все хорошо, — отвечает Патрисия. — Правда Саркофаги и надгробия повсюду вокруг. Она их чувствует. Отраженное от камней эхо, пространство, которое они вытесняют собой, слабые токи холода, который они излучают. Все это вместе придает кладбищенским памятникам Пер-Лашез цельность и твердость, что лежат за пределами мира видимого. Из закованных в камень глубин земли струится особый аромат. Сложная алхимия разложения порождает влажное благоухание, что сливается с запахом гниющих венков и липнет, как клочья тумана, к камням. Дождь бьется о натянутую ткань раскрытого зонта.
— Ну и как тебе здесь? — спрашивает миссис Беккс. — Как тебе памятник Уайльду? Понравился?
— Очень, — отвечает Патрисия.
— Конечно, эти вандалы сильно его попортили, исписали всю статую, но она по-прежнему впечатляет, правда?
Голос миссис Беккс тонет в шуме дождя. Патрисия молчит. Да и стоит ли говорить, как она развеселилась, когда ощупала Эпштейновского каменного ангела и обнаружила — к своему несказанному разочарованию, — что мошонка статуи отколота каким-то рьяным охотником за сувенирами, извращением и фетишистом. Миссис Беккс скорее всего не одобрит столь ироничное отношение к порче имущества, но Патрисия почему-то уверена, что сам Оскар Уайльд посчитал бы все это вполне забавным. И вообще. Миссис Беккс не одобряет практически ничего, и Патрисия уже начала отчаянно уставать от постоянного присутствия этой женщины рядом.