— Толян, виноват, — сознался Якут, желваками гуляя. — Я, я поворот промахнул. Он — раз! — повернул… нельзя было сразу за ним. Пришлось покрутиться.
— Эх ты, поворот! — Нагульнов оттолкнулся от Чумы, качнулся вперед, побрел в обход ямы. Слов не было — еще не вполне командуя мышцами, присел на корточки и обвалился на колени перед женщиной, которая пристыла, приковалась к нему взглядом. К себе притянул и затиснул, и в тесноте объятия она немного ожила, окрепла, задышала, натянулась. Помог ей встать и обучиться заново ходить — два-три нетвердых шага.
— Сюда, поворот. В машину и домой ее… Поднимите мне этого… с ширинкой, с членом.
Ублюдка поставили перед майором на колени — тупое ровное лицо, взгляд примагнитился к стволу в руке Нагульнова, со скотской надеждой сговориться, умолить, все сделать, все отдать, все вылизать, с ублюдочным заискиванием, с душевнобольной какой-то услужливостью пополз от дула вверх — найти что-то ответное, прощение в нагульновских глазах.
— Брат, не губи…
Перед глазами у Нагульнова стояло другое выражение этого лица — то, перед ямой, перед коленопреклоненной девчонкой… раздвинуть ноги и вломиться, поиметь, поставив себе это в высшую заслугу.
Нагульнов вмазал так наотмашь рукоятью, будто хотел свой собственный рассудок, свой мозг и душу выбить из этой пустотелой коллекторской башки.
Перед самим собой стоял, себе в глаза смотрел, знал за собой вот эту единственную страсть — давить, насиловать упершуюся жизнь, какое бы обличье ни приняла… кончать от власти помыкания смертной тварью… вот вся и разница, что перед женщиной, ребенком давал по тормозам, но, в сущности, ведь и на малых сих ему было накласть — мог зашибить без умысла, без сладострастия, ненароком.
Что-то сломалось в нем самом, Нагульнове, подвинулось — совсем чуть-чуть, и было еще неизвестно, продолжит двигаться или на место встанет как ни в чем не бывало.