Позже всех влетел в аэровокзал Виктор Дмитриевич Козлов. Он приехал на такси.
— Женя, на пару слов, это важно, — шепнул он музыканту. — Чуть было не опоздал! Представь, и мобильник завел на полшестого, и администратор меня будил, в дверь стучал, а я все-таки проспал. Ничего удивительного: перенервничал вчера. Но сейчас я в форме. Поди-ка сюда! Вот местечко подходящее.
Он увлек друга к запертому аптечному киоску. В дозоре, чтоб никто не мешал беседе, он оставил Наташу Бергер.
— Наше дело на мази, — сообщил он скрипачу страстным шепотом. — Вчера после концерта я таки утащил нашу красавицу директрису в ресторанчик. Ели мы что-то в горшочках. Вернее, совсем не ели — я после ланча страдал, а она с перепугу. И я сказал ей все!
— Нет! — ужаснулся Парвицкий. — Ты обещал тонкую игру!
— Да чего тут мудрить? — махнул рукой Виктор Дмитриевич. — Народ в провинции простой, намеки не считывает, так что пришлось идти напролом. Я описал ей замашки Палечека и ее грядущий позор — или возможное спасение. Она не так глупа, как можно предположить, глядя на ее формы. Согласилась на мои условия: я молчу про Коровина, а она сватает нам Васильковского. Завтра же начнем окучивать дурака Галашина. Думаю, дня в три я уложусь — ты как раз вернешься из Осаки.
— Хорошо бы!
— И знаешь что? — блеснул очками Козлов. — Эта милая дама (по невозможному секрету и вся дрожа) сообщила мне, что у Палечека еще есть Коровины. Много. Такого же типа, как эта мазня. Она, мол, выбрала Галашину, что получше. Представляешь, каковы худшие? И сколько еще на Руси Галашиных?
Парвицкий округлил глаза:
— Ты думаешь, Палечек держит подпольного фальсификатора? Или копииста?
— Не исключено.
— Но где держит? В Париже? Странно: в галерее Галашина я смотрел в оба — живопись вроде старая. Но не Коровин, конечно.
— То-то и оно! Темное дело. Живопись старая или только кажется старой? Я ведь и на изнанку псевдо-Коровина глянул. Подрамник, холст в порядке, соответствуют заявленной датировке. Запись поверх какой-то старой мазни? Вопрос! Надо в Москве к Палечеку человека подпустить, пусть посмотрит, что там за муть.
— Фиму пошлешь?
— Да, Фиму Аксельрода. Он парень дельный, поймет. После будем решать, как действовать. Мне видятся блестящие перспективы.
— Смотри, Витя, не наломай дров, — предупредил музыкант. — Мне скандалы не нужны. В этом месяце мне еще пятнадцать концертов играть, а я не железный и не резиновый. Чуть дуба не дал в этом чертовом Нетске, полном дур. Если бы с инструментом что-то стряслось…
— Так не стряслось же! — ободрил друга Виктор Дмитриевич. — Обошлось, слава богу. Вкусы у местной публики примитивные, зато органы работают, как часы; девица эта стоеросовая тоже не подкачала. И сюда, в аэропорт, ментов стянули — посмотри-ка, Жень, вокруг. Сколько их! В глазах рябит. Да, Страдивари — это Страдивари!