– В качестве Татьяны Соколовой.
Голос незнакомой Люси показался теплым, красивым, с оттенком богемности.
– Я сломала ногу, – доверчиво сообщила Татьяна.
– Вы в гипсе?
– Нет. Гипс сняли.
– А что вам мешает?
– У меня болит нога.
– Вот там и полечите. Это же море. Солнце. Виноград.
Боже мой… Где-то есть море, солнце и виноград. И фестиваль.
– А когда? – спросила Татьяна.
– Через два месяца. Сентябрь. Бархатный сезон.
Вот теперь можно сидеть и ждать, ходить и ждать, жить и ждать. Потому что впереди есть сентябрь. Бархатный сезон.
Первый раз Татьяна увидела ЕГО на открытии.
Собираясь на открытие, замотала лодыжку эластичным бинтом и, чтобы скрыть потраву, надела выходные черные шелковые брюки и шелковый пиджак цвета горчицы.
Выражение затравленности сошло с лица, но не до конца. Оно смывалось только улыбкой. Но тоже не до конца.
Волосы лежали так, как надо. Перед отъездом Татьяна посетила самую дорогую парикмахерскую. Среди зеркал, белой мебели, искусственных деревьев и цветущей юности молоденьких парикмахерш она чувствовала себя как куча хлама. Ей вымыли голову, замотали полотенцем, и из глубины зеркала глянула старая медведица, которая почему-то захотела сделать прическу.
Но вот прическа сделана. Волосы летят и ложатся. Волосы – что надо. И костюм – что надо. Дорогая существенная женщина.
– Познакомься, это молодой режиссер из Акмаллы. Алеша Горчаков.
«Что такое Акмалла? Город? Штат? Это у нас или в Америке?»
Позже выяснилось, что это провинция в провинции. Так что Алеша Горчаков провинциален в квадрате.
Он поворачивает голову очень медленным и плавным движением. Светлые волосы зачесаны назад и забраны в хвостик.
Красивый, но скорее странный. Светлые волосы, светлое лицо, от него идет какое-то лунное свечение. И особый взгляд – всасывающий, вбирающий – вот отсюда, наверное, и странность. От взгляда. Позже она ему скажет:
– Ты так смотришь, как будто зовешь на Гаити. Но у тебя только сын, жена-татарка и долги. И больше у тебя нет ничего.
– Это правда, – отзовется он. – Но не говори так. Это раздевает меня. Это очень страшно слышать.
А она будет смотреть в его лунное лицо и думать: «Не надо Гаити. Возьми меня в свою коммуналку, я буду жить в одной комнате с татаркой, не спать с тобой, водить твоего ребенка в детский сад…»
Это неправда. Она не хочет в коммуналку. Она хочет только его. Но для этого надо быть молодой. Или в крайнем случае ровесницей. На десять лет меньше, чем есть. А вот этого добиться невозможно. Можно сыграть роль сатанинской силы и божественной нежности, можно заработать все деньги мира (непонятно зачем). Но нельзя стать живой, если ты умерла. И нельзя стать молодой, если ты стара. Время движется только в одну сторону, к сожалению…