— Злой ты, внучок…
И когда только дед успел подойти ко мне? Ведь у меня опять включилось зрение, позволявшее видеть все вокруг, а время замедлилось.
— А ты, дедушка, добрый, — съязвил я, показывая на тело, которое булькало и хрипело. Сильно пахло калом.
— А я, внучок, добрый… — дед усмехнулся и присел к телу. – Вона сколько добра‑то…
Пока я обдумывал дедову фразу, он уже, кряхтя, снимал с гостя портупею. Дедов обрез исчез так же непонятно и незаметно, как и появился.
— Подсоби‑ка дедушке… Ему‑то ужо, поди, все одно…
Вместе мы перевернули детину. Спина была сплошным кровавым месивом – пуля просто вырвала огромный кусок мяса, когда выходила из тела… Все было, словно во сне. Мы с дедом обыскивали условно–живое тело, которое трясло в предсмертных судорогах. От всего происходящего мне стало не по себе. Да еще дед задумчиво достал из‑за пазухи заостренный прут, и пока я думал, что он собирается с ним делать, воткнул в грудь телу. Молча. Ни одна мышца не дрогнула на лице. Тело дернулось последний раз и обмякло… «Как мясник какой‑то», — промелькнула мысль. Старикан сам себе задумчиво хмыкнул.
— Прости, Господи… — пробормотал про себя дед, продолжая лазить по карманам трупа. — Прими душу раба Твоего грешнага…
— Не стой, – дед снова улыбнулся и взял тело за руки. — Чего рот раззявил? Муха залетит. Надо упокоить грешника…
В тот день мы так и не попили чайку в нашей землянке. Дед сказал, что надо уходить, мол, сильно нашумели, да и ярко горело. Так что после получасовых сборов (пока он мазал какой‑то вонючей дрянью и бинтовал Танькины раны, я в спешке собирал наш небогатый скарб) мы выдвинулись в путь.
Идти было трудно, особенно в тех местах, где было много снега. Я не мог себе даже представить, что так недалеко от Минска может быть такой дремучий лес. Сплошной бурелом, древние, в несколько обхватов, сказочной красоты деревья. Увиденное поражало воображение и заставляло вспомнить прочитанные в детстве сказки. Мы помогали Таньке, которую мелко трясло, — ожоги и нервный срыв давали себя знать. Дед то и дело останавливался и давал ей выпить из своей фляги какого‑то отвара. Жидкость пахла отвратительно и так же отвратительно выглядела, но после нее на некоторое время Тане становилось немного лучше. Дед все время что‑то шептал ей на ухо, и ее глаза постепенно приобретали прежний блеск и выражение.
Мы часто останавливались, дед стоял, закрыв глаза, словно к чему‑то прислушивается. Иногда хмурился, и мы тотчас продолжали наш нелегкий путь. Сколько я не пытался напрягать слух, ничего, кроме усмешек в свой адрес, не услышал. В ответ же на мои вопросы о том, что он делает, старик с загадочным выражением лица подносил указательный палец к губам, говорил «Тс–с-с…» и хитро улыбался.