— Лучше бы мамочка сказала тебе, что старшим хамить нельзя, вот это действительно некрасиво.
— А что такое не хамить? — искренне удивилась девочка.
— Ва-а-уу! — протяжно подвывал малыш, у которого, наверное, от питания землей разболелся живот.
— Противный, — оценила его поведение жестокосердая Ксения.
— Зато ты очень приятная… — Покачивая Артема, я свободной рукой схватилась за лоб. Боль, несмотря на пенталгин, сделалась совсем уже невыносимой. — Господи, да дадите ли вы мне покоя, наконец, или замучаете до смерти?
— Не господи, а ос-споди, — поправила меня Лялькина дочь.
— Брысь! — ощетинилась я и удалилась с мальчиком на кухню, чтобы только не видеть невоспитанное чадо.
Конечно, надо бы приготовить обед, но как, из чего? Одной рукой и картошку не почистишь… Раскрыв мусорный мешок, достала выброшенный сгоряча бульонный кубик «Кнорр», наскребла там же лапши и сварила подобие похлебки, в которую накрошила остатки колбасы. Такая примитивная еда все же лучше, чем совсем никакой… Ребятишки на сей раз не заставили себя долго упрашивать, уплетали суп с хлебом за милую душу; даже оголодавший Азиз от хлеба не отказался, накинулся коршуном.
После трапезы я не смогла отказать себе в удовольствии растянуться на тахте. Ну и пусть в комнате кавардак, успеется… Мои глаза слипались, а неугомонным детям было хоть бы хны: Темыч ползал по мне, как муравьишка, а Ксюха смотрела телевизор, звук которого сильно действовал мне на нервы.
— Выключи, а? Я вам сказку расскажу.
— Нет, не выключу! Не выключу!
— Ну и не надо! — Я отвернулась к стене и подобно ее матери накрыла голову подушкой.
Уже задремывая, подумала: интересно, что искала Ольга в моей квартире? Зачем учинила разгром?.. Э-эх, лучше бы я не думала о дурном на сон грядущий — образ жены любовника с настойчивостью рока преследовал меня и по ту сторону яви. Мерещился прищур ее загнутых, пушистых от туши ресниц, злой изгиб тонких губ, слышался язвительный смех: «Сергей тебе не достанется, не надейся!» — «Ты ничего не знаешь о наших отношениях!» — спорила я, огорченная Лялькиной самонадеянностью, а она возражала: «Это ты ничего не знаешь. Тобой пользуются, как памперсом, и выкидывают! Пользуются и выкидывают!» Внезапно голос соперницы стих и сама она сникла, склонила голову. Светлые волосы заслонили лицо. А когда я их откинула, увидела кровь, заливавшую лоб, преувеличенно алую на фоне мертвенно-бледной кожи. Лик напоминал фарфоровую венецианскую маску, которую я видела на стене в комнате Ксении. Вместо выпуклых прозрачных глаз — темные провалы, в прорези неживого рта — ни единого зуба. Жуть!.. Я очнулась в холодном поту, сама не своя от страха. В комнате сгустились вечерние сумерки. Дети спали, а я терла глаза, размышляя, к чему приснился подобный кошмар? Неужели с Ольгой что-то стряслось?..