Давление.
Несмотря на растущий страх, голова у меня работала достаточно ясно, и я понял, что никакой алхимик не превращал газ в жидкость, а просто неожиданно увеличилось давление, как будто слой земной атмосферы удвоился, утроился и начал жать на нас так, что затрещали кости. Барабанные перепонки вибрировали, в лобных пазухах пульсировала кровь, призрачные пальцы выдавливали глазные яблоки и зажимали ноздри после каждого выдоха.
У меня задрожали, а затем подогнулись колени. Плечи ссутулились под невидимым грузом. Руки повисли по швам, как плети. Фонарик выпал из пальцев, упал на пол и беззвучно закрутился на месте, потому что я больше не слышал никаких звуков, даже стука собственного сердца.
И тут все кончилось.
Давление снова пришло в норму.
Я со свистом втянул в себя воздух. Бобби сделал то же самое.
Он тоже уронил фонарь, но ружье держал мертвой хваткой.
— Дерьмо! — выпалил он.
— Ага.
— Дерьмо.
— Ага.
— Что это было?
— Не знаю.
— Такое уже бывало?
— Нет.
— Дерьмо.
— Ага, — сказал я, радуясь тому, что могу наполнить легкие.
Хотя наши фонари лежали на полу, количество римских свеч, катящихся колес, серпантинов, шутих и световых спиралей на полу и стенах не уменьшалось.
— Эта хреновина не отключена, — сказал Бобби.
— Отключена. Ты сам видел.
— В Уиверне все не такое, каким кажется, — процитировал меня Бобби.
— Каждая комната и коридор, которые мы прошли, ободраны и обесточены.
— А два этажа над нами?
— Голые стены.
— А внизу ничего нет?
— Нет.
— Там что-то есть.
— Если бы было, я бы нашел.
Мы подняли фонари, и когда лучи двинулись вдоль стен и пола, извержение света в стекловидной поверхности утроилось — нет, учетверилось, пока не стало гневным и яростным. Должно быть, настало четвертое июля: вокруг летали воздушные шары с яркими лентами, в воздухе взрывались ракеты и хлопушки; били фонтаны; все это было беззвучно, но до ужаса реально и так походило на праздник Дня независимости, что мы ощущали запах селитры, серы и угля, слышали марш Джона Филиппа Соузы и чувствовали вкус горячих сосисок с горчицей и жареным луком.
Бобби сказал:
— Еще не кончилось.
— С чего ты взял?
— Подожди.
Бобби изучал непрестанно меняющиеся цветные узоры света так, словно они были словами, напечатанными на странице; надо было только знать буквы.
Хотя я сомневался, что эти роскошные отражения содержат больше ультрафиолетовых лучей, чем луч вызвавшего их фонарика, но мои глаза не привыкли к столь яркому свету. По моему неприкрытому лицу и рукам лились ручьи и потоки, по ним непрерывно барабанили кванты, но даже если световой дождь нес мне смерть, сопротивляться этому вдохновляющему зрелищу было невозможно. Мое сердце колотилось не столько от страха, сколько от ощущения чуда.