— Ты родился детективом, — сказал Бобби, когда мы добрались до площадки второго этажа и продолжили спуск.
— Простая дедукция, — скромно ответил я.
— Может быть, я стану твоим Ватсоном.
— Нэнси Дрю не работала с Ватсоном. Это был Шерлок Холмс.
— А кто был правой рукой Нэнси Дрю?
— Никто. Нэнси была одинокой волчицей.
— Та еще сучка, верно?
— Как и я. Здесь, внизу, только одна комната, которая может быть очистной камерой. Она очень странная. Сам увидишь.
Далее мы спускались молча. Тишину нарушал лишь тихий скрип резиновых подошв и треск панцирей мертвых насекомых.
Хотя Бобби нес ружье, это не мешало ему спускаться по лестнице с непринужденностью и грацией, которые могли бы убедить кого угодно, что он абсолютно спокоен и даже доволен собой. Бобби почти всегда доволен собой — за исключением чрезвычайных ситуаций. Но я знал его достаточно долго и понимал, что сейчас Бобби не по себе. Если он что-то и напевал себе под нос, то наверняка не безмятежные песенки Джимми Баффета.
Еще месяц назад я и не догадывался, что Бобби Хэллоуэй — он же беспечный Гек Финн — может бледнеть от страха и стучать зубами. Но последние события показали, что даже сердце прирожденного мастера дзен может делать больше 58 ударов в минуту.
Меня не удивляла его нервозность, потому что эта лестница могла бы вогнать в уныние даже самую безмятежную из монахинь. Бетонный потолок, бетонные стены, бетонные ступеньки. Вместо перил — железная труба, выкрашенная черной краской и вделанная одним концом в стену. Душный воздух тоже казался бетонным: холодный, плотный, сухой, с запахом покрывавшей стены известки. Все поверхности поглощали больше света, чем отражали, поэтому, несмотря на фонари, мы спускались во мгле, как средневековые монахи, идущие в подземные катакомбы молиться за души умерших собратьев.
Царившую здесь атмосферу разрядил бы даже череп со скрещенными костями над сделанным огромными красными буквами предупреждением о смертельной дозе радиоактивности. Или хотя бы затейливо расположенные крысиные кости.
Нижний этаж этого здания, где не было ни пыли, ни панцирей насекомых, имел очень странный план. Он начинался широким коридором в форме вытянутого овала, проходившим по всему периметру и похожим на велотрек. Множество комнат разной ширины, но одинаковой глубины заполняло внутреннюю часть трека. Через некоторые из них можно было выйти во второй овальный коридор, расположенный концентрически по отношению к первому; он был не таким широким и длинным, но тоже огромным. Этот малый трек окружал единственное центральное помещение: яйцевидную комнату.