Бобби пролез в яйцевидную комнату следом за мной, и я впервые за семнадцать лет нашей дружбы увидел его в священном трепете. Он медленно повернулся, осветил стены и попытался что-то сказать, но не смог произнести ни звука.
Этот овоид имел тридцать шесть метров в длину, чуть меньше восемнадцати в самом широком месте и сужался с обоих концов. Стены, потолок и пол искривлялись так плавно, что складывалось полное впечатление, будто ты находишься в пустой скорлупе гигантского яйца.
Все поверхности были покрыты молочно-золотистым прозрачным веществом, толщина которого, судя по проему, составляла около семи-восьми сантиметров и так крепко соединялась с бетоном, что не было видно шва.
Свет наших фонарей отражался от тщательно отполированного покрытия и одновременно проникал в этот экзотический материал, колебался и подрагивал в его глубине, вызывая вихри искрящейся золотистой пыли и поддерживая на весу крошечные галактики. Вещество обладало сильной отражательной способностью, но свет не дробился в нем, как в хрустальной линзе; наоборот, он образовывал яркие маслянистые потоки, теплые и чувственные, как пламя свеч, колеблемое ветром и распространяющееся по всей плотной, блестящей поверхности покрытия, создавая впечатление жидкости, текшей от нас в дальние темные углы комнаты. Там свет рассыпался яркими молниями, за которыми следует раскат грома. Я поглядел на пол, уверенный, что стою в озере бледно-янтарного масла.
Очарованный неземной красотой этого зрелища, Бобби шагнул в комнату.
Хотя этот блистающий материал казался скользким, как мокрый фарфор, скользким он не был. Наоборот, временами (но не всегда) пол льнул к нашим ногам, словно глина, и притягивал их, как магнит притягивает железо.
— Стукни по нему, — негромко сказал я.
Эти слова отразились от стен, потолка, пола и вернулись ко мне в уши с разных сторон.
Бобби недоуменно замигал.
— Давай. Вперед. Стволом ружья, — подсказал я. — Стукни!
— Это же стекло, — возразил Бобби.
— Если и стекло, то небьющееся.
Он неохотно ткнул дулом ружья в пол.
Раздался тихий звон, возникший одновременно во всех углах огромного помещения. Затем он ослабел, сменившись многозначительной тишиной, как будто колокола возвестили о наступлении великого праздника или прибытии очень важной персоны.
— Сильнее, — сказал я.
Когда он снова стукнул об пол стальным стволом, звон прозвучал громче, словно в трубе органа: гармонично, чарующе и в то же время странно, как музыка с другого конца Вселенной.
Едва звук умолк, снова сменившись напряженной тишиной, Бобби присел на корточки и погладил ладонью то место, которого коснулось дуло.