Эта перемена в тоне вызвала улыбку кардинала.
— Если ваше величество удостаивает спрашивать моего совета, — сказал он, — я могу уверить вас, что присутствие королевы на приеме герцога Букингема не имеет ничего противного законом этикета и обычаям французского двора.
— Я сам так думал, — сказал король.
— Я прибавлю, — продолжал Ришелье, — что с той минуты, как вы, ваше величество, вознамерились быть как можно любезнее с английским министром, вы не могли придумать ничего, что могло бы быть для него приятнее, как тотчас же доставить ему случай положить к ногам королевы свою дань.
Эти простые слова были очень естественны и справедливы, но вероломный тон, которым они были произнесены, придал им страшное значение для ревнивого ума.
— Что хотите вы сказать, кардинал? — вскричал Людовик XIII, приподнимаясь со своего места.
— Просто то, что говорю, государь: герцог Букингем во время своего проезда через Париж два года тому назад был сильно поражен красотой королевы, и будет очень счастлив, когда найдет возможность восхищаться ею дольше и ближе не только сегодня, но каждый день, на всех праздниках, которые будут даваться по случаю брака его короля с сестрою вашего величества.
— Есть верный способ обмануть эту надежду — не допустить королеву присутствовать на этих празднествах, — сказал король с возрастающим гневом.
— Возможно ли это, государь?
— Почему же нет?
— Потому что это значило бы придать веру слухам.
— Что мне за нужда!
— Это значило бы оскорбить ее величество.
— Что мне за нужда!
— Ах, государь! Вы этого не сделаете. Разве королева виновата? Разве она должна быть жертвою того, что ее необыкновенная красота возбудила восторг, может быть слишком живой, в молодом человеке, красивом и любезном?
Это было масло, искусно брошенное кардиналом на огонь. Раздражение короля дошло до высочайшей степени.
— Для чего, кардинал, — сказал он запальчиво, — для чего, если вы знали, что герцог Букингем имел дерзость поднять глаза на королеву, так медлили вы сообщить об этом мне?
— Я не видел в этом ни малейшей важности, государь, — холодно ответил Ришелье, — потому что не мог предвидеть и не считал возможным вторичный приезд его светлости.
— Это значит, что теперь, именно вследствие его приезда, эта важность бросилась в глаза мне самому.
— Ваше величество, вы не так поняли меня. Добродетель королевы стоит так высоко, настолько выше подозрений, что, по моему мнению, ничто не может ей повредить.
— Я не обвиняю добродетель королевы, но королева женщина, а все женщины…
Людовик XIII сам остановился пред тем, что он хотел было сказать.