Я еще немного повозился, устраиваясь поудобней, когда почувствовал, что от подушки идет ставший таким знакомым и родным за эту ночь Сонин запах. Я закрыл глаза и понял, как страшно устал этой ночью. Соня, забывшаяся тяжелым, болезненным сном в часе от ночной стоянки, горела от поднимавшейся температуры. Краткое совещание с Джером, которое мы провели сразу, как добрались до места ночевки, не добавило оптимизма: "пустынка", считавшаяся детской болезнью, у взрослых встречалась крайне редко, и переносилась гораздо тяжелей. Все, что док мог - он уже сделал, а пичкать Птичку местными препаратами с неизвестной для нее побочкой было опасно, тем более, что мы с Мистом так и не были до конца уверенны, что это "пустынка". Я выставил Миста из машины, решив, что вполне могу рискнуть оставшимися мне почти восемью днями до Рубежа. Странно, до этой самой ночи я не считал себя слишком религиозным, но страх потерять эту маленькую, хрупкую девушку с заострившимися от болезни чертами лица словно прорвал плотину: я вспомнил все гимны Праматери, и даже несколько из тех молитв, которые слышал от Уны. Птичка горела и металась в бреду, вскрикивая и несвязно бормоча что-то на своем родном языке, порывалась куда-то идти, звала родителей. Мне пришлось раздеть её, и первое время я старательно прикрывал её простыней, думая, что ей было бы неприятно, увидь её кто-нибудь слабой и беззащитной, но уже к полуночи я плюнул на все условности. Из меня, похоже, могла бы выйти образцовая сиделка. Я обтирал Птичку прохладной водой, стараясь сбить температуру, смачивал запекшиеся губы водой, убирал непокорные пряди с лица и шеи или укутывал пледами и грел своим телом, когда она начинала дрожать в ознобе. Это была невыносимая ночь, полная надежды, тревоги и беспомощности, я обещал Птичке, что все будет хорошо, пел гимны, шептал молитвы, рассказывал про свои выходки в воинской школе - что угодно, лишь бы не задумываться о том, что её организм не справится и я могу её потерять. Под утро я задремал, укачивая Птичку в своих объятьях, а когда проснулся, как от толчка, и понял, что она затихла, испытал неподдельный, животный ужас. И только её слабое дыхание, коснувшееся моих губ, когда я склонился к её лицу, спасло меня от необдуманных действий. Вместо этого я устроил её поудобнее, и пошел на пассажирское место, чтобы хоть немного поспать.
Я снова вдохнул Сонин запах, уверенно отделив его от запаха чистого белья после ДезУшки, и стремительно провалился в сон.
Мое возвращение в автобус прошло буднично, чему я безмерно порадовалась. Разве что Малышка стала еще показательней дистанцироваться от нас с Мией, чему мы были только рады.