Говорили мы отчего-то вполголоса, тревожно озираясь, будто боясь, что по углам, в багряном сумраке таится что-то страшное, какое-то неминуемое подстерегающее нас несчастье. Чтобы развеять этот ни с того ни с сего накативший на нас испуг, я подтащила Эда к большому, во всю стену, зеркалу в золоченой раме. В тусклом стекле отразились растрепанная девчонка в джинсовых шортах и съехавшей с плеча майке и рослый бледный юноша, почти мальчишка, с очень серьезным, исполненным решимости взглядом зеленоватых глаз.
— Мы с тобой не очень-то тянем на жениха и невесту, — попробовала пошутить я. — Смотри, у тебя есть последний шанс передумать. Еще минута — и нам придется жить долго и счастливо.
— Да, — слабо улыбнулся он. — Пока смерть не разлучит нас.
И снова гулко ухнуло что-то в груди, и я с силой сжала его пальцы.
Белые двери распахнулись, не расцепляя пальцев, мы шагнули в зал регистрации. Я чувствовала, как на запястье под пальцами Эда бьется жилка. Еще минута, и никто никогда уже не сможет оторвать меня от него.
* * *
В глубине, у покрытой бархатным лоскутом стойки суетилась девица-щука. Ее узкое, вытянутое лицо выглядело неподдельно расстроенным.
— Ради бога, извините, — зачастила она. — Я никак не могу дозвониться… Жених ведь гражданин другого государства, нужно разрешение консула. А сейчас поздно уже, все разошлись. Вы подождите. Сейчас… Что-нибудь придумаем.
Мы ждали еще минут сорок, сидя на выставленных вдоль стены стульях с витыми ножками. Щука, очень уж не желавшая прощаться с обещанным вознаграждением, билась изо всех сил — названивала какой-то Нине Ивановне, уже отбывшей на дачу, умоляла вернуться, пыталась доораться до Москвы и требовала соединить ее с итальянским посольством. Все напрасно. Отточенная стрелка настенных часов подползала к половине восьмого, теплоход должен отчалить через полчаса.
— Пойдем, — я тронула Эда за руку. — Гражданская казнь откладывается.
Несостоявшийся жених безнадежно махнул рукой.
Распрощавшись с убитой горем девицей — в конце концов Эд все же всучил ей пару купюр, — мы вышли на улицу. Над городом уже сгущались теплые сумерки. Эд, расстроенный, притихший, принялся ловить такси. Уже в машине я придвинулась к нему, приникла к плечу и шепнула, почти касаясь губами уха:
— Не переживай! Зато первую брачную ночь нам никто не обломает. Для этого печатей не требуется.
Мы с Эдом едва успели на теплоход до отплытия. Честно сказать, я полагала, что Стефания уже мечется по палубе в панике, что обожаемый сынок отстанет от рейса, однако на пути никто не встретился. Белоснежный «Михаил Лермонтов», плавно покачиваясь, мирно разворачивался в сиреневых весенних сумерках. Мы, взявшись за руки, молча стояли на корме, наблюдая, как движется, удаляясь, полоса огней на берегу.