– Если же мы оба доживемъ до глубокой старости, – продолжалъ онъ, небрежно крутя свою сѣдую бороду, – тогда всѣ забудутъ, что ты нѣкогда перемѣнила наше имя на другое, тогда ты снова будешь только дочерью Вольфрамовъ и получишь свою долю славы, которой будетъ пользоваться монастырское помѣстье.
– Ужъ не онъ ли пріобрѣтетъ эту славу, – прервала она его рѣзко и указала рукой, дрожавшей какъ бы отъ внутренней лихорадки черезъ окно на дворъ, гдѣ Витъ снова безчинствовалъ, гоняясь за домашней птицей, которая съ шумомъ разлеталась во всѣ стороны.
– Да, онъ, – энергично и язвительно подтвердилъ совѣтникъ, и глаза его засверкали гнѣвомъ.
– Малый долженъ создавать, а у него только стремленіе все разрушать, – продолжала она, нисколько не робѣя. – Что только попадетъ ему въ руки онъ все безпощадно уничтожаетъ, онъ жестоко мучаетъ животныхъ…
– Глупости! Такъ всегда бываетъ въ дѣтствѣ! Я, кажется, вышелъ хорошимъ человѣкомъ, а тихонько отъ матери билъ горшки и чашки, что доставляло большое удоволъствіе, отрывалъ ноги жукамъ, протыкалъ гвоздями живыхъ лягушекъ и…
– Вотъ какъ, – прервала она его съ ужасомъ и пристально глядя на него. – И ты это говоришь! Я отлично помню, какъ изъ-за разбитыхъ горшковъ и чашекъ наказывали и прогоняли служанокъ. A покойная матушка называла тебя „примѣрнымъ сыномъ“, и я до нынѣшняго дня не воображала, что ты такой „лицемѣръ“.
Онъ закусилъ губы, между тѣмъ какъ правая рука маіорши потихоньку соскользнула со стола и опустилась въ карманъ. Она тихонько сжала холодныя кольца одуванчиковъ, и казалось, что эта цѣпь, сдѣланная дѣтской ручкой, cъ магнетической силой охватила сердце женщины, ожесточенное сердце, много лѣтъ боровшееся съ самыми естественными, женственно нѣжными чувствами, которыя, наконецъ, неудержимо прорвались. Та нѣжная ручка, конечно, не мучила никакое живое существо; въ ребенкѣ было такъ же мало злобы и коварства, какъ и въ немъ, въ томъ, кого она отвергла и изгнала изъ родного дома!
– Это дѣтскія шалости, Тереза, бывающія у всякаго порядочнаго мальчика, въ жилахъ котораго течетъ здоровая кровь, – принужденно засмѣялся совѣтникъ. – Я только хочу тебѣ убѣдительно доказать, что по такимъ съ виду дурнымъ симптомамъ нельзя судить о будущемъ человѣкѣ. Витъ еще доставитъ тебѣ не мало радости, будь въ этомъ увѣрена! Онъ будетъ тебѣ сыномъ, какъ и мнѣ…
Онъ вдругъ остановился, потому что сестра съ живостью протянула впередъ лѣвую руку, прерывая его.
– У меня есть сынъ, – вырвалось у нея почти съ крикомъ изъ устъ.
Въ этихъ четырехъ словахъ угасла страшная борьба, тайно бушевавшая въ ней много лѣтъ. Пламя гнѣва потухло, и изъ пепла возстала неприкосновенной материнская любовь.