Чмокая копытами, мимо отдыхающих прошла приземистая, до самых ушей забрызганная лошадь. На ней, чуть не зачерпывая дорожную грязь носками сапог, восседал молодой солдат с большим, туго набитым мешком за плечами.
— Почтарь, давай газеты! — крикнул сержант.
— Держи!
Панков передал полученную газету Гастеву:
— Читай, товарищ агитатор!
Гастев развернул тонко хрустящий свежий лист.
— Интересно, как там союзнички шевелятся? — полюбопытствовали бойцы.
— «Военные действия в Италии! — многообещающе провозгласил Гастев. — На основном фронте пятой армии и на фронте английской восьмой армии патрули союзников вели активные действия. Взято в плен два солдата противника».
— Вот это активные! — загрохотал смех.
— Поди, те немцы сами в плен пришли, тушенки захотели…
Гастев читал дальше:
— «В течение последних дней вследствие плохой погоды происходили только действия патрулей… В районе Анцио английская армия укрепляла свои позиции. На фронте американской армии отмечались действия разведывательных частей…»
— Все-таки отмечались! И то хорошо.
— Ну и вояки! Вследствие плохой погоды, а?
— Им бы на наше положение.
— Да брось ты про них. Ясное дело, нулевой фронт! Читай про наших!
Гастев перевел взгляд на верхнюю часть газетной страницы, туда, где виден был крупный текст сводок Советского информбюро.
— «…Западнее и юго-восточнее Новгорода наши войска продолжали вести наступательные бои, — читал он, — …севернее Звенигородки и Шполы наши войска продолжали вести бои по уничтожению окруженной группировки противника и, сжимая кольцо окружения, овладели многими населенными пунктами…»
— Вот это погодка! Не то что на втором.
— А где он, второй-то?
— Про то Черчилль знает.
— Чирей тому Черчиллю! Знаете, как он рассуждает? Три вещи, говорит, для войны надо: люди, деньги и терпение. Людей, дескать, другие страны дадут, деньги — американцы, ну а у нас, англичан, терпение как-нибудь найдется. Вот он какой «друг», этот Черчилль!
Григорий Михайлович, до этого молча слушавший, что говорят солдаты, высказался наконец:
— Этот друг на подмогу туг. Буржуй, понятно. Нам на себя надеяться надо.
— Верно говоришь! — подтвердил сержант. Он швырнул в лужу докуренную папироску и, взглянув на дорогу, удивился: — А что это за народ топает? Беженцы, что ли?
К солдатам медленной чередой подходили люди, одетые в ватники и крестьянские кожушки, в домотканые свитки и замызганные немецкие шинели со споротыми погонами. Каждый из них тащил на спине тяжелый мешок. Передний в веренице — худощавый старик в потертой смушковой шапке, надвинутой на самые глаза, густо заросший клочкастой, черной с серебром бородой — остановился и бережно опустил на землю свою ношу. В мешке что-то глухо звякнуло.