– Тять, а тять! А ведь мы заглянём? – пристопорила Оленька привычно ход у окошек Лукоила и Да’Лиды.
– Дак я же ведь окорочен тобой с повчерашнего! – пустил было на смех деву красную свою Иван Васильевич. – Кто сказал, что не даст мне пробраться до Мудра гостем, да матушке сжалится на мою самогонную жисть?!
– А чево вы вчера, папка с дедкой, совсем люди взрослые, а бекать затеялись наперегонки, ровно кудлатые козлики! – взвилась-вспыхнула воспоминанием Оленька. – Мы устали со Знатьюшкой рты на вас раскрывать, штоб смеяться!.. Куда же, папа, так пить?
– Да когда же я, Олюшка, пил? – улыбнулся Иван Васильевич. – Мудр Заветович пьёт – грешен он! Я же только закусываю…
– Видала, небось! – не согласилась Оленька, утягивая его за рукав до Лукоиловского порога. – Как через рукав ты закусывашь-хвокусничаешь! Пошли уже, пьянька моя непереносная горюшко…
– Вот вам вечер добрый, дорогие хозяева, вдруг! Мы вам привет принесли от лохматых сугробов и стройных вьюг! Уж пока не известно нам, в радость ли мы уложились к вам, а только хотите-нет – здравствуйте! – поприветствовал Иван Васильевич хозяйский уклад. – Мудр Заветович, уважь-скажи: можно валенки снять?
– Сымай, коль ступням жмут, сугробов друг! – Мудр Лукоил со всех сил держал обычаем суровость свою хоть бы началом вечера удержать…
– Тётюшка Знатья, как я вам соскучилась! – кинулась Оленька без всяких ихних обиняков на шею Знатье-хозяюшке.
– А я тебе… – целовала её в разрумяненные с мороза щёки в ответ Да’Лида, смеясь. – Что же, Оленька, не дадим нынче нашим сатрапам калёную пить?
– Не дадим! – горячилась от юности Оленька радостная.
– Не дадут они… – ворчал в бороду Мудр Заветович. – Вишь, Ваньк, каких мы себе настругали чудес в жизненные провожатые? И переделывать поздно, и видно издалека, што – законный брак!..
Вот и завела Знатья Порфирьевна бульбы крошёной на стол, да малосольных смехот под испостницу, да каравай, да всё ж таки скромную в гранён-пузырке. Оленька рядом металась-прыгала, тёрлась о мягкие тёплые булки у Знатьи небольшими своими прихолмками, да помогала скромные деревенские яства на холщовую самобранку стелить.
А как закусил Иван Васильевич один раз цыбулею студёну отраду Заветовскую, так и заприметил – молчит патефон.
– Ехали гусары, в стон пошли гитары! Ёть!.. – приохнул аж, рыскнул за пазухой, добывая бережно обернутый конверт, да подался на угол патефонный: – Слухайте песню, дорогие односельчане, сердечную… Передали неделей подпольщики с фронтов любви удалённой от нас!..
Вьётся в тесной печурке огонь, по поленьям смола, как слеза