, состоял в большинстве своем и вправду из мексиканцев.
Комната Джун находилась в дальнем конце душного, безукоризненно чистого коридора; над ее дверью торчал глазок телекамеры.
Довольно долго она отказывалась открывать ему, но, после того как он просунул под дверь свое красно-желтое удостоверение военного корреспондента, все же впустила.
— Почему не позвонил? — спросила Джун.
Это была веснушчатая блондинка с лицом постаревшего ребенка, одетая в вылинявшие джинсы в обтяжку и топик с вышитыми якорьками. Ее голос напоминал голоса телефонисток, которые отвечали в Бисмарке или Эдмонтоне, когда он неправильно набирал междугородный код.
— Есть еще какой-нибудь документ?
Он показал ей паспорт. В комнате был большой цветной телевизор, настроенный на сегодняшнюю игру «Гигантов»[69]; звук был выключен.
— И как только меня угораздило вляпаться во все это дерьмо?
Она взяла сигарету из пачки на телевизоре и закурила. Похоже, она была слегка пьяна или очень устала.
— Я так понял, что моя дочь какое-то время жила у тебя.
— С ней все в порядке?
— Надеюсь, — ответил Конверс. — Я ее не видел.
— Мы о ней хорошо заботились. Спроси Бендера.
Конверс подошел к выкрашенному в голубой цвет окну, из которого открывался вид на остров Сокровищ[70] и мост.
— Не знаешь, где Мардж?
Она раздраженно выкатила на него свои скандинавские васильковые глаза:
— Не дави на меня.
— Войди в мое положение, — сказал Конверс.
Джун помотала головой и отвернулась. Он увидел, что в квартире есть еще комната, и тоже с телевизором. На кровати, не снятая с плечиков, лежала бледно-голубая форма с летной эмблемой на нагрудном кармашке.
— Чем ты там занимался? — спросила она.
— Писал.
— Значит, ты вернулся, а жена кое-чем занимается. Невелика новость.
— Я бы так не сказал.
Она визгливо рассмеялась:
— Не будь обывателем, приятель. Учись жить с этим; есть вещи поважней, чем любовные дела.
— Любовные дела тут ни при чем, — сказал Конверс.
Она посмотрела на его перевязанное ухо:
— Ни при чем?
— Сперва жена пропала. Потом вчера кое-кто поджаривал меня над плитой.
Она загасила сигарету и, закрыв глаза, быстро мотнула головой:
— Меня это не касается, Джон. Пожалуйста, не дави на меня.
— Думаешь, я на тебя давлю? Это ты еще не сталкивалась с людьми, с которыми я столкнулся.
— Это уже угроза, — сказала она.
— Нет, не угроза.
Стены комнаты были оклеены бежевыми обоями с серебряными банановыми листьями.
— Джейни здесь спала? — спросил он.
— Я здесь не живу. Кто тебя поджаривал?
— Двое парней.
— Торчки?
— Вроде того.
— Все ясно, — сказала она. — Понимаю.
Он осторожно присел на краешек бежевой, под цвет стен софы.