Домоуправ почесал бороду:
— Я, знаете ли, бороду в октябрьские дни отпустил. У меня сугубо иудейская внешность, а борода нивелирует, так сказать…
— Да зачем же это? — еще более удивился Барабанов.
— А затем, что жил я на территории, которую юнкера контролировали, а они не церемонились. Чуть что — и пожалуйте, пархатое рыло, в дамки… Так вот: до октября семнадцатого я служил делопроизводителем на почте. И через мои руки десятками проходили письма Охранного отделения, адресованные наружной полиции: «Проверить через дворников и донести незамедлительно…»
— Вы что же, вскрывали?
— И сообщал подпольщикам… Про девушку Анисим не сказывал?
— Нет.
— В начале апреля приходила красивая девушка, из бывших, в шляпке бархатной, интересовалась Храмовым. Я говорю: «Он сидит, у нас уведомление». Она отвечает: «Я знаю, но война-то окончилась?» «Кто вы?» — спрашиваю. «Знакомая», — отвечает…
— Документы, документы вы у нее проверили? — сгорая от нетерпения, выкрикнул Барабанов.
— А как же? — бородатый улыбнулся и что-то записал на клочке бумаги. — Вот ее адрес по паспорту, — он протянул бумажку Барабанову. — Поварская, десять, квартира семь…
Вечерело, улицы, опустевшие, словно по удару колокола, свидетельствовали неумолимо: минует час власти и наступает длящийся миг преступления… Пролетки замерли около особняка в три этажа с ажурным крыльцом, грязная лампочка в парадном и осколок цветного, тюльпаном, абажура над ней, чудом зацепившегося за медный патрон, обещали светлое будущее — по прошествии некоторого времени. На стенах шероховато белели лозунги и матерная брань, двери квартиры номер семь — филенчатые, красного дерева, чернели сквозными дырами: ручки были выломаны. Барабанов провел пальцем вдоль порога и безнадежно замотал головой:
— Нету птички…
На всякий случай пригласили дворника и взломали дверь. Всюду толстым слоем лежала пыль, в спальне на туалетном столике Барабанов нашел записку: «Юра арестован. Я уезжаю в Клин, к своим». И стояла дата: «10.1–19 г.».
Утром к Шаврову приехал курьер из НКПС и вручил конверт с запиской Петракова: тот предлагал явиться на работу незамедлительно. Торопливо побрившись и выпив стакан холодного, с вечера остававшегося чая, Шавров отправился. Он шел пешком и поэтому опоздал.
— Этого не терплю. — Петраков спрятал в кармашек жилета огромные кондукторские часы. — Так вот, хочу предварить: в отделе собрались дамочки в знойном возрасте. К сожалению, уволить их не могу, умеют печатать. По нынешним временам острейший дефицит.
— А… почему их нужно увольнять? — осторожно спросил Шавров.