Сверхсекретный завод, занимавший территорию в 70 га, был выстроен в шестьдесят девятом, перестроен и радикально усовершенствован десять лет спустя, благополучно пережил бури перестройки и дикого капитализма, но упорно продолжал производить все то же изделие № 16, хотя его и модифицировали каждые полгода, добавляя новых деталей и ничуть не проясняя назначения. Никто и не любопытствовал особо. И не только потому, что чрезмерное любопытство означало бы немедленный расчет, а других предприятий в Перове-60, по сути, не было, — уволенного с завода тут не взяли бы даже в продавцы; нет, все сознавали бесполезность расспросов и личных дознаний, и таинственность изделия никак не мешала его величию в глазах производителей. Напротив, оно вырастало до главного гаранта российской обороноспособности. Может быть, это даже была подводная лодка.
Не сказать, чтобы гигантский завод бросал все свои силы на изделие № 16. Первый цех до всякой конверсии выпускал пылесосы, которые вполне успешно сосали в первые полгода, да и потом, покряхтывая, справлялись; второй одно время делал стиральную машину «Сибирочка» — вероятно, из соображений секретности, поскольку изготовлялась она все-таки на Урале. «Сибирочку» сняли с производства внезапно, росчерком пера — ходили упорные слухи, что у нее чрезвычайно высок был процент травматизма: центрифуга вырывалась из машины и принималась летать по кухням, круша все. Но это был, конечно, анекдот — просто второй цех понадобился для модифицированного шестнадцатого изделия. Из седьмого цеха выходили прекрасные отбойные молотки. Но ключевые узлы всех этих механизмов требовались для главного, а не для стирки и уж подавно не для сосания пыли; мирные отходы сугубо военного дела нужны были лишь для того, чтобы надежней замаскировать истинную суть секретного города.
Вся жизнь Перова-60 до сих пор крутилась вокруг завода, хотя новые веяния, что ни говори, добрались и до самого закрытого предприятия в области: часть цехов закрылась, а некоторые помещения в заводском НИИ сдали в аренду турфирмам и банкам. Постепенно отключались цеха — первый, шестой, — но остальные работали бесперебойно, и все благодаря директору, Максиму Леонидовичу Семенову, который давно бы стал национальным героем, если б не пресловутая секретность. Семенов спас завод в девяностые, удержал на плаву в нулевые и собирался поднять в десятые, хотя сам вступил, как он любил выражаться, в ревущие восьмидесятые; а впрочем, точного возраста его не знал никто. Он так и не пересел на иномарку с черной «Волги», которую личный шофер, попавший к нему еще мальчишкой, а теперь разменявший пятый десяток, содержал в идеальном состоянии. Он по-прежнему был на заводе верховной инстанцией, его побаивалась даже Москва — и это при том, что угождать Москве он никогда не пытался. Семенов не приносил клятв, не обещал вывести на московские улицы людей со своего завода, избегал ездить к начальству, а с инспекциями разговаривал так, словно они отрывают его и прочих от жизненно важного дела. Он, да Полуторов в Томске, да Бердымухамедов в Белгороде — вот все, что осталось от славного секретного директорского корпуса; без них, конечно, все тотчас рухнуло бы.