Как огорчительно! И чего ждут от Кайя?
— Кормак, вы и вправду думаете, что не давали повода? Вы использовали его территорию в своей схеме. И сделали его причастным. Вы шантажировали меня. А у каждого протектора есть семья. И каждый примерил на себя мою ситуацию. Поэтому… — Кайя стер соль со щеки мертвеца, который стал даже симпатичен. — Эти головы первые, которые вы получили. Больше никто за пределами протектората не рискнет связаться с вашим семейством.
Кажется, у Кормака были дела на границе с Мюрреем… и десятка два кораблей, которые можно считать законной добычей Самаллы… доля в Пизерских рудниках… ловля жемчуга… китобои… контракты…
— И да, Дункан. Вам я тоже крайне не рекомендую приближаться к границе. Другие договором не связаны.
В Кривой башне остался слабый аромат духов.
Или Кайя хотелось так думать?
Ночью снились головы, насаженные на пики. Пик было множество, и голов не хватало. Но Кайя знал, что со временем все исправит.
К утру очнулась система. Оракул не стал появляться, но создал стопку листов, на вид и на ощупь казавшихся бумажными. Кайя узнал собственный почерк, но это уже не удивляло, как и содержание документа.
Восемнадцать подписей.
Кайя с чувством глубочайшего морального удовлетворения поставил девятнадцатую. Менее чем через сутки все торговые базы Хаота были ликвидированы.
Глава 10
ПЕРЕЛОМЫ: ИЗОЛЬДА
Смахнуть слезу… подняться… гордо вскинуть голову… и вперед, походкой от бедра покорять мир!
Из сборника мэтра Жиро «100 советов женщине о том, как вести себя в непредвиденных ситуациях»
«Дорогой дневник.
Начинаю тебя вести, поскольку мне отчаянно нужно выплеснуть куда-то эмоции, иначе я сойду с ума. Вокруг все такие вежливые, предупредительные, внимательные… Бесит!
Вообще все бесит!
Я сдерживаюсь, поскольку понимаю, что окружающие меня люди ни в чем не виноваты. Они искренне пытаются облегчить мне жизнь, но тем самым добиваются обратного эффекта. У меня одно желание — спрятаться от чрезмерной заботы.
Или это виноваты гормоны?
О да, гормоны — страшная вещь.
Я то смеюсь без повода — внезапно самые обыкновенные вещи вдруг кажутся донельзя уморительными, и, верно, есть в этом веселье что-то безумное. То, отсмеявшись, я начинаю плакать, благо поводов хватает, достаточно протянуть руку. И протягиваю с готовностью. Приказываю себе же успокоиться — слезы ничего не изменят, — однако что разум против эмоций? Хуже всего полуночная тоска.
Сон исчезает.
Я открываю глаза, разглядываю потолок — лунный свет изменяет фрески, появляется в фигурах что-то изломанное, уродливое, босховское. И надо бы отвернуться, но сил нет. Желания тоже. В этот момент я, пожалуй, перестаю понимать, жива ли… да и какая разница?