Я не выдержала, прижалась. От Темки пахло Темкой. Не соленым, не парфюмерным, не бензиновым, не сигаретным. И я не могла понять, где заканчивается его запах, а где начинается мой.
– Тем, а пошли у меня в комнате кино посмотрим?
Артем ведь ко мне практически не заглядывает, если не по делу. Такое ощущение было, будто в моей спальне незнакомый визитер нарисовался, и я не знала, чем его занять. Выпивку, что ли, предложить? Или подождать, пока он анекдот расскажет? (Темка, кстати, их славно травит. Особенно почему-то детские, про Штирлица, про Чебурашку.)
Сидели на разных краешках постели, молчали. Посредине поднос блестел рыцарским щитом. Так просто его и не преодолеешь. Страшно. Столько месяцев друг от друга свои желания прятали, столько раз трепались про субординацию и прочую никому не нужную чепуху. А теперь даже поцеловаться нормально не вышло. Губы никак совпасть не могли. То я Темке в висок попадала, то он мне в ухо тыкался. Как институтка с гимназистом!
Страшно было – будто и вправду никогда еще не целовалась.
– Помнишь, мы кино хотели… То, где я в прошлой жизни снималась. Давай поставим?
Мы забрались на постель с ногами, доедали ужин и смотрели киношку. Я шебуршала конфетными фантиками и словами – давно мне хотелось рассказать Темке, как и что было на съемочной площадке, с какого дубля мы лешего в болоте утопили, да как пиротехники косячили, да как на озвучке потом все друг над другом подтрунивали. Мне про это было интересно трепаться, а Темчику – слушать. Он, кстати, когда узнал, что я в прошлой жизни была актрисой, думал, вру. В ведьмовство уверовал с полпинка, а тут сомневается. До сих пор:
– Жень, а почему ты теперь сниматься не стала? Ты же умеешь?
– А зачем? Я одну жизнь так прожила, больше неинтересно. Это как твою компьютерную игрушку второй раз проходить, если ты уже выиграл.
– А ты выиграла? – Темка перестал смотреть в экран.
– Ну конечно. Меня же помнят. Мою Бабу-ягу, мою ведьму, мою злую мач… мою бандершу. Ну хорошо, эту помнят взрослые. Но все равно. Второй раз такого успеха не будет. Сейчас кино другое. И время – тоже.
Темчик кивнул. Он не любит, когда я скриплю про возраст. И я стала вспоминать всякие казусы, без которых хорошего кино не бывает:
– …уже в мыле и пене, седьмой дубль, все как загнанные кони! Там курьи ножки у избушки скоро посинеют и отвалятся, я в ступе сидеть задолбалась, но деваться некуда. А Зуев по площадке бегает и орет, что, если еще раз избушка на взлете упадет, он сам лично на стропилах повесится. Я паузу перехватываю и спрашиваю: «Клянетесь, Павел Иосич?» Он мамой клянется и чуть ли не партбилетом. Ну, так ты понимаешь, она грохнулась! Я вообще ни при чем была, правда-правда!