– Греть.
– Ну как? – Я перекидываю в тарелку самый крупный мясной кусище, снабженный размякшей яблочной осьмушкой.
– Да все так же, – бурчит Фонька у меня из-за спины.
– Не тает? – Возвращаю свою добычу обратно в сковороду.
Мне же сегодня домой возвращаться. И шут бы с Темчиком. Скажу, что у нас так принято, не удивится. Наоборот, заинтересуется. А вот Анька изойдет на ехидное сочувствие. Большой хвост, его под пальто не спрячешь. А если потеплеет, а он и тогда не отвалится?
– Сейчас не тает, а потом возьмет и испарится. Не трепыхайся, душа моя, не трепы…
А я и не «трепы…» ни разу. Я просто вскакиваю из-за кухонного стола (и, естественно, сшибаю хвостом табуретку, на радость соседям снизу). Ящик со всяким инвентарем пригрелся где-то рядом с плитой, там точно есть ножницы по металлу. Проспиртовать, отрезать. Прижечь чем-нибудь. Настойкой мертвой ягоды вероники, два глотка внутрь, один наружу. Она и боль снимет, и кровь хорошо свернет…
– Фонька, где у тебя аптечка?!
– Не скачи, – Афанасий возвращает на место табурет. – Доедай и пойдем посмотрим.
– А ты что, не нагляделся еще? – На мой визг в кухню снова вламывается Марго, которая до этого честно хрустела кормом в холле. – Я три раза туда-обратно ныряла. Три!
Если надо – я на самом деле еще могу перекинуться. Но это – если действительно надо. Потому что боюсь, что при каждом следующем перебросе у меня еще какая-нибудь часть тела не сможет трансформироваться. Лапы, допустим. Или уши. Или вообще останутся дополнительные сиськи в количестве не то восьми, не то шести штук. Что мне с этим добром потом делать?
– Ну заклинило организм, бывает… – мягко и талантливо врет мне Афанасий.
Он прекрасно знает, что так долго никто из нас не перекидывается. На секунду зависнуть мы можем, ну на пять. Даже на тридцать, если уже возраст не тот. Если увядаешь раньше времени. Вот вам и еще один признак того, что я загибаюсь. Доказательства налицо. То бишь – на хвост.
– Не хочу! Фонька, я не хочу такое… так!
Афанасий молча выбивает морзянку на кнопках мобильника:
– Давай я Фельдшеру позвоню?
– Не надо Фельдшера. Пусть думают, что у меня все в порядке. – Я сдвигаю сковородку с пепельницей, присаживаюсь на край столешницы и начинаю объяснять Фоньке, что со мной такое стряслось. Он кивает, потом подытоживает:
– Ты на кого думаешь, душа моя? Кто у нас в этой ситуации шляпку спер, а теперь старушку пришить пытается?
Не знаю, что лучше: думать про то, что ты сама загибаешься, по истечении срока годности, или все-таки поверить, что тебя и вправду кто-то хочет извести? Со стороны все такое интересное, забавное, рассказывать про этот бедлам одно удовольствие. А на самом деле – страшно и плохо. Совсем как зимой…