Вот что случается с домом, когда в нем живешь лишь наполовину.
В тот вечер, когда загудел на плите полусоженный чайник (будто мы только что чай не пили!), когда под ванной загорелась тонкая полоска света, я ощутила тепло чужого присутствия, и это было настоящее тепло, будто прежде времени включили батареи.
— Своим-то позвони, — сказала я, когда вечер уходил в ночь и мы сидели на кухне. Она сделала какой-то неопределенный жест, и всякий раз потом, когда я пыталась заговорить о ее доме, мне не доставалось ничего, кроме этой неопределенности.
Так мы жили около года. Она, как кошка, — вошла, свернулась клубочком и осталась. Зажигала вечером лампы по всей квартире. Когда возвращаешься с работы, а в окнах горит свет — каково, а?
При этом она вовсе не казалась человеком, способным разрушить чье-то одиночество, сидела по несколько часов, забравшись с ногами на табуретку, разглядывала что-то свое за надежным прикрытием черных очков.
Ты как хочешь это назови...
Однажды, когда мне вконец осточертела действительность, мы пошли в кубинский паб. Бесстыдно, безгранично забылись; напились мохито, сбросили туфли с каблуками и танцевали под «Че Гевару», прося ставить песню еще и еще. О нас многое можно было подумать, и все неверно.
***
Постепенно — будто разматывались не спеша cемь покрывал — я узнала, что по профессии она — художник. Что семья ей досталась... в общем, из тех, в которым художникам лучше не жить. Что она старше, чем кажется. Что так же, как и я, она зависла где-то посередине действительности, без проторенного пути. И естественно — ее имя, только оно оказалось таким обычно-советско-рабочим, что абсолютно ей не шло, и вообще непонятно было, можно ли из всех имен на свете подобрать для нее подходящее.
Я называла ее ребенком. Называла — эльфом.
Через какое-то время у меня появилось иллюзорное, но стойкое ощущение, что я ее знаю.
И странности, конечно, — но на них я тогда не обращала особого внимания. Не было времени.
***
Однажды мой эльф пришел и сказал, что у озера были русалки.
— Какие русалки? И зачем тебя вообще к озеру понесло?
— Они танцевали и пели. На берегу.
— Господи. Это даже не озеро. Это водохранилище. Чтоб больше одна туда не ходила.
Ну да; и кроме русалок, что-нибудь да было. Как-то ночью мы сидели на кухне, и она сказала, что слышит музыку. Тишина стояла ватная, даже холодильник не гудел.
— Это от соседей.
— При чем здесь соседи? Это твоя музыка. Собственная.
Она вроде бы даже была довольна. Тогда на ее лице впервые появилась улыбка, которую я не любила. Будто она знает что-то, и знает, что я в это никогда не поверю, и за это меня жалеет.