Белокурая стервоза прочитала правду в ее глазах.
– Русский? А! Из сто второго номера! Так он вчера ночью срочно уехал. Даже не забрал деньги. А за десять дней заплатил. Унесся как на пожар. Верно, что-то с ним стряслось. Ты только, ну-ну, без этого!
Фелисидад стояла, прижав ладони к щекам, и слезы заливали ее лицо.
Повернулась и убежала.
– Хавьер! Он улетел! Он улетел! Его больше нет! Нет со мной! Он не вернется!
Лежала на кровати лицом вниз, тряслась, содрогалась, плакала так, что превращалась в вулкан, и лава слез поджигала подушки и простыни.
Хавьер стоял на коленях и гладил ее по спине. Свою Фели. Своего далекого, недосягаемого ангела.
– Бесполезно плакать, – улыбался беззубый рот, – но ты все равно поплачь…
– Только одна ночь! Одна!
– Ты была с ним?
Кривая улыбка опять взлетела на лицо Хавьера.
– Да! – зачем наврала ему, и сама не знала. – Нет! – Испугалась, что боль причинит ему наглым этим враньем. – Мы целовались! И танцевали! И все!
– И все, – обреченно повторил Хавьер.
Она спиной почуяла: он не поверил ей.
В комнату боком протиснулась Милагрос.
– Матерь Божья, что с тобой, дитя?
– Сеньора Милагрос, вы уйдите, уйдите. – Хавьер искривил шею, оглядываясь на изумленную мать. – Я сам! Сам ее успокою!
Милагрос махнула рукой, и Хавьер сжался, замолк, голову в плечи вобрал.
– Исчезни! Щенок! Слишком много прав взял!
Мать села на край кровати.
– Ты так не рыдала бы, если б я умерла. Что случилось? А?! Оглохла?! От плода избавилась?!
Фелисидад подскочила на кровати, как мяч. Повернулась лицом к матери. Слезы соленым кипятком брызгали, обжигали плечи, руки.
– Ты! Если б настоящая колдунья была – все бы тут же прочитала, что со мной!
Милагрос положила руки дочери на плечи. Тряска смуглого маленького тела утихла, угасла. Остались всхлипы, вздроги, набегающие волны тоски.
Милагрос торжественно поцеловала Фелисидад в потный лоб.
– Ты полюбила.
Фелисидад кивнула. Руку матери поцеловала.
А Хавьер сжался еще больше, в комок, пригнулся весь к полу, распластался на полу и на миг превратился в маленькую побитую собаку, сироту.
Энтропия. Это энтропия. Тепловая смерть. Все температуры стремятся выровняться. Все уходит и не приходит больше.
Приходит новое? Да, приходит. Это слабое утешение.
Ведь и я уйду. И все вокруг меня уйдут.
Время. Это время. Что такое время? Главный враг. Чей враг? Если бы мы не умирали – новые не приходили бы. Ни животные; ни птицы; ни люди. Никто. И время не текло бы, а стояло в застылой луже; в бочонке с тухлой водой.
Никогда ученые не изобретут бессмертие. Потому что это бессмысленно.