За окном начала заниматься настоящая утренняя заря. И где-то вдали защебетали птицы. Он отметил про себя, что впервые слышит здесь птичье пение. Но почему-то подумал, что здесь — на другой стороне Земного шара — даже птицы поют как-то по-особенному. Вместо привычных раскатистых трелей подмосковных соловьев откуда-то из глубины маленького куцего садика за окном раздавался нервный треск и стрекотание. Как будто кто-то лупил старой бамбуковой тростью по большому прогнившему барабану.
Виктор Петрович вернулся к разложенным на постели листам бумаги и вновь углубился в чтение…
Итак, с этим огромным коммунистическим наследством в виде массы социальных льгот было покончено. Потому что прохождение этого важнейшего законопроекта в Совете Федерации было уже делом чисто формальным. С Сергеем Мироненко разговаривал сам шеф. И, поскольку шеф был искренне убежден в том, что в результате «монетизации» население приобретет больше, чем потеряет, эта уверенность сразу же передалась и руководителю Совета Федерации. Хотя, в принципе, даже глупо было бы предполагать, что Мироненко начнет спорить с шефом.
А шефа «накачали» по полной программе. Зарубов со своей командой сумели состряпать целую кучу справок, доказывающих, что большей частью льгот пользуются только жители городов, и что их замена в натуральном выражении на деньги будет положительно воспринята подавляющим большинством жителей глубинки. Кроме того, Андрюша Закисаев, как бывший профсоюзный деятель, сумел договориться с целым рядом руководителей профсоюзов. И те фактически закон одобрили. Тем более, что им пообещали организовать «бешенный натиск» на правительство, которое обязательно пойдет на уступки. А эти самые «уступки» были нужны профсоюзным боссам невероятно. Потому что роль и авторитет профсоюзов за последние годы упал до минимума.
Правда, на каком-то этапе пришлось вмешаться и Владу.
Уже через неделю после прохождения закона в Госдуме, раздался телефонный звонок от Шматова.
Взяв телефонную трубку, Сырков не сразу понял, с кем разговаривает. Потому что Шматов всегда говорил каким-то вкрадчивым, застенчивым голосом. То ли это профессиональная привычка профсоюзного лидера старой формации, то ли это просто врожденный инстинкт общения с вышестоящей властью — было совсем непонятно. Только представить такого профсоюзного босса на митинге или — упаси Боже! — на баррикадах Влад не мог даже при всей своей буйной фантазии.
В трубке сначала кто-то долго дышал, как будто собираясь с силами. Затем раздался голос:
— Владилен Михайлович! Это Шматов. Ничего, если я отниму у вас пару минут?