Дома Ракитин переоделся в брюки и пуловер, позвонил жене и принялся растапливать камин. На столе уже стояли поднос с рюмками и простенькой закуской, большая хрустальная пепельница, зажигалка и пара свечей в массивных граненых подсвечниках.
Когда к дому подъехала машина, Ракитин мгновенно поднялся на ноги. Едва затих мотор, он уже открыл дверь и остановился на пороге, ожидая, пока гость поднимется на крыльцо. Тот вошел с улыбкой и поздоровался с хозяином за руку.
— Привет, Валентин. О, коньячок! Хорошо, что не валерьянка. Значит, ничего катастрофического, насколько я понимаю?
Степану Евгеньевичу Таволгину было около шестидесяти. Невысокий, кругленький и улыбчивый, он походил на Хрюшу. Наливные щеки и маленькие веселые глаза довершали иллюзию. Казалось, ничто не может заставить его впасть в уныние.
— Степан Евгеньевич, у нас проблема, — осторожно сказал Ракитин, как только пригубили коньяк.
— Это я уже понял. — Таволгин еще раз приложился к рюмке, зажмурился, потом открыл глаза и коротко спросил:
— Кто?
— Густов.
— Олег?! — Брови Степана Евгеньевича поползли вверх. — Чего он хочет?
— Он хочет невозможного.
— Давай поконкретнее, — поморщился тот. — Не виляй. Не надо меня готовить, как барышню к первому свиданию.
— Он желает, чтобы мы отдали долг партнерам во Флориде.
— До-о-олг? — протянул Таволгин. — А он его нашел, этот долг?
— В том-то все и дело, — возбужденно заговорил Ракитин, отбросив показную сдержанность. — Густов считает, что ловля курьера — дело слишком шумное. Что мы привлекаем к себе чересчур много внимания. — Он понизил голос до шепота:
— Ему пришлось избавиться от двух человек.
Таволгин хмыкнул:
— Это его работа. Для того и нанят был. Лучший специалист, елки-палки! С чего он вдруг разнылся?
— Он не разнылся, а просто… просто озверел. Стал наезжать на меня. Говорит, слишком много следов по одному делу. Он не привык так работать.
— Пусть все подчистит — и дело с концом.
— Я то же самое ему сказал.
— А он что?
— А он ответил, что из-за нашей жадности может накрыться весь бизнес.
— Из-за нашей?
— Ну, из-за моей!
— Не «ну», Валентин. Густов ничего не должен обо мне знать. Никто не должен.
— Я просто оговорился, — смутился Ракитин.
— Ладно. А ты сам что думаешь?
— Если мы хотим защититься со всех сторон, то лучше, конечно, поступить так, как он говорит. Но дело ведь не только в том, что придется отдать свои деньги.
— Я знаю, в чем проблема. Чтобы приготовить посылку и найти нового курьера, понадобится много времени. А американцы требуют свою долю прямо сейчас. Хотя это был их курьер.