И полночи рыскали наобум
по проселкам, полям, обочинам,
по деревням пустым, как похмельный ум,
по урочищам скособоченным.
В городок заехали - никого,
городок проехали - ничего,
фонари горят, тьма не пятится,
ерунда, лабуда, невнятица.
Грузовик - он все-таки не пятак
из кармана выпасть за просто так!
Ночь гудит, как большой арбуз.
Мы застряли в нем вместо косточек.
- А везли-то вы что? - Груз.
…Итальянских партию кофточек.
Если к Нине подобраться под окно,
нам покажут деревенское кино.
Окна кроткие участливо горят,
а под ними разговоры говорят.
Пьют без крайности, скорей соображают.
Да картошечку с селедкой уважают.
А один шофер с гитарой, а второй шофер сердит,
Нинка старшая у стеночки колодою сидит,
как слабый пол,
и глазища в пол.
Нинка младшая хлопочет
и посудою грохочет,
и не хочет, а хохочет, будто вся набекрень,
а шофер, какой не старый,
развлекается с гитарой,
то эдак трень, то другое: брень,
будто мог бы сыграть, да лень.
А по стенкам картинки с актрисами
белотелыми, белобрысыми,
обольстительными, невеселыми,
в длинных платьях со спинами голыми
(только Нинка наша
этих много краше).
В общем, все, чтобы культурно отдыхать.
Жалко только, разговоров не слыхать.
Старший что-то говорит тихо, убедительно.
Бабы слушают его так, что удивительно -
очень уж внимательно.
Похоже, занимательно.
Сквозь старинные герани,
через тюлевую муть
видно, словно на экране,
страшно руку протянуть -
все мигнет и кончится.
Но смотреть не хочется.
Неохота - ну вот и ладушки.
Погасили в дому огни,
покурили вот там на лавочке,
разошлись ночевать одни.
И еще дня три или эдак
они жили, как напоследок.
Днем шатались по дорогам и расспрашивали всех,
в поселении нестрогом вызывая смутный смех:
раз машина закатилась, как игрушка под кровать,
раз судьба отворотилась, то куда ее девать,
о чем при ней разговаривать -
утереться, моргнуть и сваливать.
Молчит молодой,
старший кипятится:
с такою бедой
негде воротиться!
Раз груз повез -
от него ни шагу,
без него, как пес,
я помру, где лягу.
А не лягу сам, так помогут.
Есть такие люди, что могут.
Сказал - и пошел
шелестить листочками,
искать хорошо
под шестью кусточками.
С ума ли сошел?
Из себя ли вышел?
Сказал - и пошел,
кто хотел - слышал.
И по всей округе неутешный зуд:
краденое золото, золото везут!
Или как оно называется,
то, за что в Москве убиваются.
Заходил к ним участковый,
что с повадкой подростковой,
полчаса посидел,
в основном молча:
у того, что поседел,
мол, глаза волчьи,
а что в порядке документ -
так это временный момент.
А вот про того, ну, про молодого,
не слыхать ни одного
недоброго слова.
Весь он тихий - и мы люди тихие.