По глубокому снегу движутся артиллерийские механизированные части, гвардейские минометы. Грохочут гусеницы самоходных орудий.
Идут советские войска. Кажется, не будет конца этому потоку.
Берлин. Свист летящей бомбы и сразу же оглушительный грохот разрыва.
Красное от пожаров ночное небо. Угрюмые громады разрушенных домов. Мгновенно вырванные из мрака зияющие раны улиц. И снова нарастающий визг, грохот, вспышки. Щупальцы прожекторов натыкаются на крылья огромных машин, проносящихся над Берлином.
Отбой. Отовсюду начинают появляться люди — растерянные, с блуждающими глазами, наспех одетые.
Отупевшие от бессонницы, они оглядываются с робкой злобой. Люди вылезают из каких-то тротуарных щелей, из подворотен, из подвалов и выстраиваются, несмотря на ночь, в очередь возле хлебной лавки.
В очереди много женщин, но есть и мужчины. Почти каждый из них с каким-нибудь увечьем. В самом хвосте очереди стоит пара — он без ноги, с изуродованной правой половиной лица, она — маленькая, невероятно худая, в черной шали, накрест повязанной на груди.
— Скорей бы все кончилось, — тихо говорит женщина.
— Потише! Ты! — Мужчина пугливо озирается.
Женщина смотрит на него. Ее нервы уже никуда не годятся, но она пытается сдержаться.
— Чего ты еще боишься? Пусть меня убьют сразу! Или пусть поставят эту шлюху, любовницу фюрера, на мое…
Мужчина хватает ее за голову, зажимает рот. Стоящие около них люди отодвигаются, но молчат. Остальные не обращают внимания. Слишком велика усталость. Такие ли картины приходилось видеть берлинцам!
Просторный кабинет. За письменным столом, украшенным бюстом Наполеона, — Черчилль, напротив него Роджерс.
— Я получил ответ от Сталина, — говорит Черчилль, вынимая из папки письмо и передавая его Роджерсу.
Роджерс углубляется в чтение.
Черчилль поднимается с кресла, делает несколько маленьких шагов по кабинету и, подойдя к Роджерсу со спины, тычет пальцем в письмо.
— Они должны завязнуть. Должны!
— Меня вам не трудно убедить, сэр…
Черчилль берет у него письмо, кладет обратно в папку и медленно произносит:
— Не позже второй половины января…
— А что вы ответили Сталину?
— Я ответил: «Весьма благодарен Вам за Ваше волнующее послание, я переслал его генералу Эйзенхауэру только для его личного сведения. Да сопутствует Вашему благородному предприятию полная удача!» Я убежден, что русские завязнут!
Черчилль неторопливо снимает очки и идет в глубь кабинета.
— Мы увидим это не позже второй половины января, сэр, — бесстрастно замечает Роджерс.
Черчилль подходит к Роджерсу:
— Кстати, я хотел бы, чтоб американцам в Берлине стал известен этот срок… В конце концов они наши союзники… — Он возвращается к столу. — Ну, а что они сделают с этой информацией, — нас не касается.