— Я пошел по тропинке вдоль обрыва, но отец был далеко впереди, догнать его я не мог, а шум моря заглушил бы мой голос, если б я его окликнул. Наконец я был вынужден остановиться, чтобы перевести дух, а когда оглянулся, то увидел, что кто-то идет за мной. Мне стало по-настоящему страшно. Я нырнул в заросли папоротника-орляка и присел как можно ниже, так что этот человек прошел мимо, не заметив меня…
Они молчали. Вокруг была безмятежность летнего утра, спокойное море, ясное небо, безмолвные скалы.
— Кто это был? — спросила наконец Сара.
Опять молчание. Великолепный пейзаж пронизывало ощущение легкости и покоя. И тогда Джастин сказал:
— Это была моя мать. Больше я ее никогда не видел.
Когда они вернулись в Клуги, то обнаружили, что машина стоит на подъездной дорожке, но в доме пусто и тихо. На кухне что-то готовилось в духовке и на плите — на небольшом огне, в двух сковородках. На столе лежала четвертушка бумаги, исписанная четкими печатными буквами.
— Джастин, — позвала Сара.
Он был наверху, убирал свои рисовальные принадлежности.
— Я здесь!
— Мэриджон хочет, чтоб ты поднялся на ферму за молоком. — Она рассеянно засунула записку под скалку и вышла в холл одновременно с Джастином.
— Куда они все делись? — спросила она, когда он стал считать мелочь. — Может быть, спустились погулять к берегу перед ленчем?
— Наверное. — Джастин решил, что денег на молоко хватит, и пошел к двери. — Ты не хочешь пойти со мной на ферму?
— Нет, я спущусь им навстречу и скажу, что мы уже пришли.
Джастин кивнул и вышел на залитую солнцем подъездную дорожку. Гравий скрипел у него под ногами, он вышел из ворот и направился вверх.
Когда он ушел, Сара прошла тем же путем до ворот и выбрала тропинку, ведущую в бухту, но тут же остановилась и прислушалась. Было очень тихо. Далеко позади слышался шум ручья, падавшего на неработающее колесо.
Вокруг был покой летнего утра, с обеих сторон дорожки высились голые холмы. Казалось, Лондон где-то безумно далеко, за тысячи километров.
Сара подошла к месту, где дорожка раздваивалась: одна вела вверх, к обрыву, а другая — вниз, к бухте. Сара медленно спускалась с холма. Внезапно шум моря достиг ее ушей, одинокая чайка пикировала над головой с безутешным бессмысленным криком, и совершенно беспричинно усилилось ощущение одиночества. На берегу она остановилась, чтоб оглядеть скалы. Ни следа Джона и Мэриджон. Она стала карабкаться на холм, чтобы выйти на дорожку вдоль обрыва, откуда открывался широкий обзор бухты.
Было время отлива, скалы поднимались над водой далеко от берега. Сара шла по дорожке вокруг склона холма до тех пор, пока неожиданно бухта не исчезла из зоны видимости. Дорожка вилась в зарослях вереска вдоль обрыва.