А все-таки интересно, кто с Карловичем разделался? И за что? Сан Саныч говорил о каком-то джипе…
— Мань, тебе номер автомобиля «о 600 ер 90» о чем-нибудь говорит? — спросила я у подруги, обиженно смотревшей в окно.
— Я не ГИБДД, — буркнула она, но тут же поинтересовалась: — А что?
— Генерал видел джип с этим номером у подъезда Серафима Карловича…
— Какой, говоришь, номер?
Я повторила. Несколько мгновений Маруська сосредоточенно сопела, ковыряясь, вероятно, в закоулках своей памяти, а потом очень тихо произнесла:
— Это номер машины Чалдона.
Опаньки! Вот это номер! Я имею в виду — стечение обстоятельств. Что же получается, Чалдон убил Серафима Карловича?! Почему? Неужели из-за копья? Но Чалдон не мог знать, что антиквар вышел на след реликвии. Если только… Я похолодела: если только Карлович сам не сообщил бандитам об этом! Нет, попыталась я усмирить свою буйную фантазию, такого не может быть. Антиквар был сам заинтересован в приобретении копья, а Чалдон работает на какого-то Валета, не менее сильно, чем Карлович, желающего заполучить ценную железяку. Следовательно, Серафим Карлович и Валет — злейшие конкуренты. Наверное, они что-то не поделили между собой, вот Валет и рассудил, что настало время окончательно разобраться с беспокойным антикваром. Только вот что меня беспокоит: Карлович ведь мог перед смертью поделиться с Чалдоном, где и у кого находится копье, а в качестве доказательства представил наши фотографии. Антиквар умер, а снимки остались у Чалдона. Он непременно станет нас искать. И ведь найдет, черт его побери! Или уже нашел? Может, ограбление Манькиной квартиры — его рук дело?
— Ищут пожарные, ищет милиция, ищут бандиты нашей столицы… Последним, кажется, повезло больше, — вздохнула я, заруливая во двор.
— Ты о чем? — заинтересовалась Маня.
— Так, мысли вслух.
— Что-то не очень веселые мысли.
— Какие есть. Ну что, Маруся, спать пойдем? Мне ведь завтра на работу.
— Стахановка, блин! Паша Ангелина, — проворчала подруга, выбираясь из машины. — Как, интересно, ваша фирма будет работать, когда тебя посадят? Или вообще…
Что такое «вообще», я слушать не стала: Маруськино нытье, помноженное на пессимизм, мне уже порядком надоело. Сколько можно, в самом деле?! Сама втравила меня в историю, и сама же теперь стонет от безысходности! Гордо задрав подбородок, походкой императрицы в изгнании я проследовала в подъезд.
Милый дом встретил меня с распростертыми объятиями. В том смысле, что дверь в мою квартиру была распахнута настежь. Забывчивостью я не страдаю и могу точно сказать — когда мы уходили, дверь была заперта.