Их ждали Бренк и Вельяминов во главе конной дружины государя, поставленной за рядами пешцев. Ветерок усиливался, развевал багряные стяги, расправлял тяжелое черное знамя с золотым образом Спаса. Все дальше открывалось поле, и солнечные лучи уже играли на стальных шлемах, на остриях копий и топоров. От передового полка прискакал посыльный с вестью: Орда зашевелилась, похоже, строится к битве, наши сторожевые отряды отходят на крылья полка. С той стороны им кричали в широкие медные трубы: сдавайтесь, мол, просите милости у великого хана, иначе всех побьем, а кто уцелеет, повяжем арканами и — буль-буль в Дону.
— Вы им про буль-буль в Боже не напомнили? — спросил Бренк.
— Как же! Кирька Зык на всю степь про то гаркнул, так они завизжали и начали садить из самострелов.
— То-то!
— Что, бояре, видно, это был последний разговор с Ордой? Теперь — мечам слово.
Димитрий подъехал к большому знамени, соскочил с лошади, сняв шелом, стал на колено и поцеловал край святого полотнища, потом оглядел воинов.
— Братья! Не для обид и унижений родила нас земля русская. Скажем о том кровавому ворогу мечами булатными. Наши великие предки смотрят на нас. Наши соплеменники, убитые, замученные, опозоренные, томящиеся в рабстве, смотрят на нас. Родина с надеждой и верой смотрит на нас! Да сохранит вас небо в этой битве, но знайте: смерть за родину с мечом в руке достойней позорной жизни раба. Довольно нам быть рабами! Мертвые не имут сраму. С вами хочу победить или умереть с вами!
Димитрий подошел к Бренку, крепко обнял:
— Тебе, княже, вручаю русское знамя. Знай: пока стоит оно — рать стоит!
Он скинул белую ферязь, набросил на плечи Бренка, подал знак рындам, те подвели горделивого Кречета.
— Сядь на моего коня, княже, стань под знамя — пусть войско видит государя. Меня не ищите, бояре. Там буду, где битва злее. Понадобитесь — сам найду вас.
Бояре замерли, Васька Тупик подался вперед вместе с конем, Бренк неверными пальцами застегивал ферязь на груди. Она была ему великовата. А Димитрий уже взлетел на своего гнедого — рынды и помочь не успели, — оглянулся на Тупика и с места галопом устремился в направлении передового полка.
Мамай одиноко стоял на вершине Красного Холма, всматриваясь болезненными от бессонниц глазами в туман, гонимый от Дона ветерком и теплом солнечных лучей. Уже за линиями «синих камзолов» мельтешили конные отряды прикрытия, на флангах пехоты клубились пестрые тучи горской конницы, такие же тучи текли вперед между твердыми прямоугольниками татарских туменов. Разношерстные и визгливые орды вассалов подпирались растянутыми лавами ордынских сотен, чтобы придать сброду смелости и страха, — в случае, паники ордынцы начнут рубить его беспощаднее русов, пока снова не обратят на врага. «Какая, однако, великая сила, — подумал Мамай, пытаясь разглядеть за туманом фланговые тумены. — Не много ли чести Димитрию я оказываю?»