— Но влага, которую Ты мне дал…
— Она обезврежена и действие ее заторможено спайсом.
— Тогда почему же Ты рискнул выбраться сюда без тележки?
— Нельзя быть Свободным в Твердыне или на тележке.
Она кивнула.
Он увидел, как ее глаза опять горят огнем мятежа. Она не чувствовала себя виноватой или зависимой. Она больше не сможет избегать веры в его Золоту Тропу, но что это меняет? Его жестокость нельзя простить! Она может отвергнуть его, не допустить его в свою семью. Он не человек, совсем не то, что она. Теперь она знает, как его погубить! Окружить его водой, уничтожить его пустыню, сковать его в неподвижности внутри терзающих его рвов! Считает ли она, что отвернувшись, спрячет сейчас свои мысли?
«И что я могу поделать? — удивился он. — Она должна сейчас жить, в то время как я не имею права проявлять никакого насилия».
Теперь, когда он кое-что узнал о натуре Сионы, как легко было бы сдаться, слепо погрузившись в собственные мысли. Это было соблазнительно — искушение жить только внутри своих жизней-памятей, — но его ДЕТИ до сих пор продолжают требовать еще одного урока наличном примере, чтобы избежать последней угрозы для Золотой Тропы.
«Какое же болезненное решение!» — он испытал новое сочувствие к Бене Джессерит. Его затруднительное положение было сродни тому, что пережили они, когда столкнулись с фактом появления Муад Диба. «Конечная цель их Программы Выведения — мой отец и они не могли вместить его при этом».
«Еще раз вперед, в брешь, дорогие друзья», — подумал он и подавил кривую улыбку над своим собственным актерством.
Предоставляя поколению достаточно времени для развития, хищник способствует особым приспособленческим механизмам выживания в своей добыче, которые, замыкаясь, возвращаются к хищнику и способствуют изменениям в нем — ведущим к новым изменениям в его добыче — и так далее, и так далее, и так далее… Многие могущественные силы делают то же самое. Религию вы можете зачислить в такие силы.
Украденные дневники
Владыка повелел мне сообщить тебе, что твоя дочь жива.
Эту новость Найла сообщила Монео звенящим от счастья голосом в его рабочем кабинете, через стол глядя на его фигуру, сидящую посреди хаоса бумаг, заметок и средств связи.
Монео плотно сложил свои ладони и опустил взгляд на тень, удлиненную поздним солнцем, тянувшуюся по его столу и пересекавшую драгоценное пресс-папье в виде дерева.
Не взглянув на кряжистую фигуру Найлы, стоявшую перед ним в должном внимании, он спросил:
— Они оба вернулись в Твердыню?
— Да.
Монео невидящим взглядом поглядел в левое от себя окно, на кремнистую границу тьмы, нависающую над горизонтом Сарьера, на жадный ветер, склевывающий с верхушек дюн зернышки песка.