Их было так много — чувств и воспоминаний, которые она хотела бы вычеркнуть из своей жизни, — но Томас извлекал их из небытия, одно за другим. Ее слабости, поражения, мелкие приступы тщеславия — все они лежали на траве под солнцем, как извлеченные из могил гробы.
Разумеется, он заметил ее брови. Он, кто привык замечать мельчайшие детали и постигать их значение мимоходом, даже не думая. Маленькая уступка собственному тщеславию — она выщипывала брови, придавая им вид тонкой высокой дуги. Без задней мысли, без воспоминаний. Вряд ли она думала о Мине и бегуме. Заставляла себя не думать. Так было лучше. Безопаснее.
Но безопасность оказалась непрочной, как тонкий изгиб брови.
— Вы ошибаетесь. — Она сама понимала, как слаб ее голос, но он не возразил против ее очевидной попытки скрыть правду. Его, казалось, пронзила боль. Широко раскрытые глаза смотрели в никуда — блаженная агония святой на картине эпохи Возрождения, запечатленной в момент откровения.
Она обошла его кругом и быстро спряталась в святилище своей комнаты, захлопывая за собой спасительную дверь прежде, чем Томас успел прийти в себя и ее остановить. Или сказать что-нибудь такое, отчего ее кровь снова вскипела бы. В отличие от двери детской гостиной ее дверь запиралась на замок. Попытка обеспечить хотя бы подобие частной неприкосновенности, чтобы уберечься от всепоглощающего детского любопытства. Но она была прочная и надежная, ее дверь, и Катриона прислонилась к ней спиной, чтобы медленно осесть на пол, — колени предательски подгибались.
Под ее спиной дерево подалось внутрь. Должно быть, Томас Джеллико навалился на дверь с той стороны.
— Кэт, я не собираюсь сдаваться. — Его голос пробивался сквозь дерево, пробирая ее до мозга костей. — Ты не можешь просто взять и сбежать. Не получится, Катриона Роуэн! Я буду следовать за тобой днем и ночью, по всем коридорам, пока ты не вспомнишь, как это было. Пока не поверишь мне снова.
О, вот тут он ошибается. Она помнит. И очень хотела бы доверять ему.
Катриона хотела поверить той страстной мольбе, что слышалась ей в его голосе, и острому уму, что светился в его пылких зеленых глазах, которые, казалось, видели ее насквозь. Ей так хотелось разделить с ним тяжелую ношу, которую она тащила на себе точно надгробный камень! Пусть бы обнял ее, прогоняя боль и одиночество. Пусть бы вступил в бой вместо нее и поразил ее драконов.
Но жизнь устроена иначе. Если есть драконы — собственно, они наверняка есть, — Катрионе самой придется отточить меч и прогнать их прочь. Все остальное — фантазии.