Почти во все дни они уходили, когда, дыша жаром, набирал полную силу день, когда тетя Летиция ложилась вздремнуть и никто в резиденции или в гарнизоне не мог бы их хватиться или полюбопытствовать, где они пребывают. Улицы в это время были безлюдны, не считая саис, — она научилась называть так слуг Танвира Сингха, которых тот посылал, чтобы ее сопровождать. Саис ехали за ними на приличном отдалении, когда они покидали пределы гарнизона.
В другие дни, если час был ранний, или погода прохладней, или по какой-нибудь иной причине, какую только могла изобрести Катриона, она вела кузенов и кузин по тропинке вдоль реки. Потому что только так — чуть отклоняясь от самого короткого маршрута, ведущего во дворец Бальфура, — они могли проехать мимо цветастого шатра Танвира Сингха. И часто случалось так, что именно в это же самое время и Танвир Сингх предпочитал отправиться навестить своего друга полковника Бальфура в его удобном доме, так что они могли ехать вместе.
Это всегда была лучшая часть ее дня. Настолько было ей хорошо, что она никогда не задавалась вопросом относительно почти сверхъестественной способности Танвира Сингха дожидаться ее появления. Никогда не приходило ей в голову задаться вопросом — отчего он всегда здесь? Ей не хотелось об этом думать. Ей хотелось быть с ним. С Танвиром Сингхом ей не нужно было вести лошадь размеренным шагом, и она могла забыть про зонтик, который должен был беречь ее кожу от веснушек. Катриона не возражала против веснушек — солнце так приятно грело лицо и плечи. Ей нравилось чувствовать, как в нее медленно просачивается жар самой земли. Нравилось давать свободу кобылке и быть свободной в выборе друзей.
«Хазур». Приветствуя его, друга своего сердца, она старалась не улыбаться во весь рот. Старалась не пускать лошадь вскачь и не бросаться бегом ему навстречу. Или держаться рядом с ним, будто он солнце, а она беспомощная звезда, вращающаяся вокруг светила по своей вечной орбите.
Но когда они были вместе, душа была спокойна, а сердце переполняло счастье. И она была свободна.
Свободна от разъедающих исподтишка кастовых предрассудков, царящих и в гарнизоне, и на базаре. Свободна от бесчисленных мелких оскорблений со стороны тети. Свободна от леденящего холода, который так давно поселился в ней.
Индия выжгла этот холод. И Катриона изменилась.
Танвир Сингх тоже слегка изменился — по крайней мере на ее взгляд. Он все меньше казался ей беззаботным разбойником и все больше — заботливым очаровательным принцем с манерами столь же безупречными, как драгоценности магараджи. Он чувствовал себя во дворце полковника как дома и, сняв цветастый камзол, оставался в менее официальном, хотя и уместном, наряде, состоящем из белой хлопковой туники и тюрбана. Так он казался более домашним, если это определение вообще применимо к подобному мужчине. Более доступным, что ли. Все меньше оставалось в нем от свирепого савара, который запросто мог осадить лейтенанта Беркстеда. Все больше становился он остроумным милым другом, который всегда готов рассмешить ее и заставить улыбнуться.