— Все кажется таким нереальным, — произнесла Эмили.
— Ты устала?
— Нет.
— Я должен позвонить Гринслейду, — вдруг вспомнил Перегрин. — О черт, ему надо сообщить!
— А мистеру Кондукису? В конце концов, его это больше всех касается.
— Им займется Гринслейд. Эмили, ты что-нибудь понимаешь? Я — нет. Не могу поверить в то, что случилось. Джоббинс. Этот жуткий мальчишка. Записка Шекспира и перчатка. Смерть, увечья, кража. Какое же свинство! И на что только способны люди? Что превращает нас в чудовища?
— Откуда нам с тобой знать. Мы можем лишь догадываться.
— Но мы играем это. Это наш исходный материал… Убийство. Насилие. Воровство. Разнузданная чувственность. Мы относимся к таким вещам как к чему-то само собой разумеющемуся. Мы применяем к ним систему Станиславского, ищем мотивы поступков, подбираем соответствующие ассоциации. Мы стараемся проникнуть в характер Макбета или Отелло, охотника за ведьмами или инквизитора, или врача-убийцы из Освенцима и иногда воображаем, что добились успеха. Но стоит столкнуться с этим в реальности, мы теряемся, мы чувствуем себя раздавленными, словно по нам танк проехал. Мы ни на что не способны. За нас действует суперинтендант Гибсон, только ему под силу вернуть реальности смысл.
— От всей души желаю ему удачи, — с отчаянием произнесла Эмили.
— Удачи? Ты желаешь ему удачи? Хорошо, пусть ему повезет.
— Наверное, я уже могу позвонить миссис Блюит.
— Я пойду с тобой.
Фойе было ярко освещено, всюду раздавались голоса, по лестнице, на площадке которой лежал Джоббинс, сновали люди, сверкали фотовспышки. Перегрин с горечью припомнил день открытия театра. Голоса старшего инспектора Гибсона и главного врача округа четко выделялись в общем гуле. Перегрин уловил еще один незнакомый голос, звучавший довольно спокойно. Внизу у парадного входа стоял констебль. Перегрин сказал ему, что мистер Гибсон разрешил им воспользоваться телефоном, и констебль очень любезно ответил, что никаких препятствий тому он не видит.
Перегрин смотрел, как Эмили набирает номер и ждет, прижав трубку к уху. Она была очень бледна, ее волосы после дождя покрылись мелкими тончайшими завитками, уголки рта были опущены, словно у обиженного ребенка. До Перегрина доносились долгие гудки. Эмили, глядя на него, покачала головой, когда на другом конце провода вдруг ответил сердитый голос. После непродолжительного разговора Эмили положила трубку, видимо, так и не добившись миссис Блюит.
— Ответил мужчина, — сказал она. — Похоже, домовладелец. Он был в бешенстве. Сказал, что миссис Блюит пошла в гости после работы и не встретила Тревора. Говорит, она пьяна в стельку и ее пушкой не разбудишь. Он повесил трубку.