– Брат мой, – сказал Людовик XIV, – по тому, что вы видите, вы можете понять, кем для меня является Мадам…
Многие тогда стали догадываться о тайном браке короля с Франсуазой. Но на поверхность это не вышло, ибо каждый старался хранить секрет. Одна лишь мадам де Севинье, перо которой было столь же неудержимым, как и ее язык, написала дочери: «Положение мадам де Ментенон уникально, подобного никогда не было и не будет…».
Народ же не ведал о вторичной женитьбе короля до 1690 года. Когда же об этом стало известно, Версаль был буквально затоплен волной оскорбительно-дерзких куплетов, в которых чаще всего поминался «маленький горбун», которому наставил рога величайший король мира.
* * *
Пока народ зубоскалил, король начал сожалеть, что связал свою жизнь с этой целомудренной ханжой.
По правде говоря, его восторги быстро сменились разочарованием, ибо он не получал должного удовлетворения в объятиях мадам де Ментенон. Холодная и чрезмерно стыдливая, она постоянно терзалась мыслями о грехе и не выносила даже малейшего прикосновения к себе. Ей с трудом удавалось скрывать раздражение, когда король, со всем пылом сорокавосьмилетнего мужчины, желал доказать, что он хороший супруг.
Наконец Людовик XIV пожаловался исповеднику жены, монсеньеру Годе де Маре, епископу Шартрскому, и тот написал Франсуазе довольно игривое послание, дабы склонить ее к исполнению супружеских обязанностей: «Должно служить убежищем слабому мужчине, который без этого неизбежно погубит себя… Как отрадно свершать по велению добродетели то самое, что другие женщины ищут в опьянении страсти…»
Эти галантные наставления мало что изменили, и Франсуаза с великим отвращением соглашалась на то, что некогда так нравилось мадам де Монтеспан.
Впрочем, подобная ужасающая стыдливость проявлялась во всем, и король не мог скрыть досады. Однажды, когда он стал напевать песенку на стихи Кино, положенные на музыку Люлли, она произнесла, поджав губы:
– Эти куплеты проникнуты опасным сладострастием… Вам следует приказать Кино, чтобы он исправил некоторые места.
Людовик XIV пришел в сильнейшее раздражение:
– Но такие куплеты пелись всегда! Королева, моя матушка, которая была очень набожна, и королева, моя супруга, которая причащалась три раза в неделю, слушали их с таким же удовольствием, как я, и это их нисколько не шокировало.
Через некоторое время мадам де Ментенон вновь продемонстрировала свое преувеличенное благочестие. Она только что основала в Сен-Сире воспитательное заведение для девиц знатного происхождения, но без состояния, и Расин отдал свою «Андромаху» ученицам для постановки в школьном театре. Увидев, с каким увлечением девушки декламируют прекрасные стихи, посвященные любви, мадам де Ментенон пришла в ужас и тут же, схватив листок бумаги, написала поэту: