– Ну, а теперь расскажите, – ровным тоном, в котором еле-еле теплился огонёк смешинки, заговорила она, – отчего лекардийский посол в минуту опасности использует чисто монтарийские ругательства?
Винсент усмехнулся сквозь гримасу боли, мгновение назад исказившую его лицо, но, к счастью, не попавшую под свет факела.
– Непременно расскажу, – согласился он, – но только при условии, что получу ответное объяснение. Где дочь линзорийского герцога научилась так ловко распознавать ругательства?
Селина засмеялась. В своём стиле – тихо и сдержанно, – но всё равно это был первый раз, когда он видел её смеющейся.
– В детстве я много общалась со своими кузенами, – ничуть не смущённо призналась девушка. – Они сочли своим долгом научить меня подобным вещам. Я дала свой ответ, теперь ваша очередь.
– Я много лет жил в Монтарии, – правдиво ответил Винсент. – Должно быть, тамошние ругательства пришлись мне по душе.
– По мне, так лекардийские более выразительны, – заметила Селина таким тоном, словно рассуждала о роли образа единорога в изобразительном искусстве Линзории. – Впрочем, должно быть, это из области вкусов. Вы совсем сильно хромаете. – Нахмурившись, она резко остановилась. – Давайте я вам помогу. Обопритесь о меня.
Переложив факел в левую руку, правой она обхватила спину Винсента. М-да, это даже хорошо, что он скрипит зубами от боли. Это не позволяет полностью сосредоточиться на близости Селины. В противном случае он бы не смог за себя поручиться. И, сто пудов, наплевал бы на все возможные последствия. Впрочем, при других обстоятельствах она и не подошла бы так близко.
Однако Селина почти сразу же остановилась и, хмурясь, опустила факел, приближая его к ноге Винсента.
– Поосторожнее, – прохрипел он, торопясь облокотиться о стену. В сравнении с исходившим от факела жаром она казалась совсем холодной. – Вы меня подожжёте.
– Ещё немного – и с вами больше нечего будет делать, – возмущённо заявила Селина. – Ну ладно, я в темноте не разглядела, но вы-то почему мне не сказали, насколько глубокая у вас рана?
– Я тоже в темноте не разглядел, – отозвался Винсент.
Юмора девушка не оценила. Поднятые к воину глаза сверкнули возмущением.
– Так вы никуда не дойдёте, – объявила она. – Вы же истечёте кровью! Как вы вообще передвигались до сих пор?
– Надо же было как-то передвигаться.
– Сядьте! – Сейчас её голос звучал повелительно. – Сядьте и вытяните ногу. Дайте ей отдых.
Повелительного тона в обращении к себе Винсент не любил. Слишком часто ему доводилось слышать такой тон от отца в давно оставленном доме. Но её забота Воину льстила; к тому же он действительно держался на ногах из последних сил.