— Тогда останусь, если вы не против, посижу еще чуть-чуть.
И, глядя на окрашенные золотым верхушки сосен, Дина поерзала на теплом и удобном срубе низкого, стоящего близко к костру пенька.
* * *
— Жду, говорит, дома. Угу. Это я жду.
Он сидел, поставив локти на стол, в окружении двух пустых бокалов и открытой бутылки вина. Выражение лица ворчливое, брови нахмурены, на правой щеке отсвет от пляшущего на поленьях в камине пламени.
— Ну, прости. — Она ластилась к нему кошкой. Сбросила пропахшую дымом и печеной картошкой ветровку на кресло, хотела, было, переодеть и джинсы, но не стала — так и забралась, царапая серебристую униформу приставшими к штанинам ежиками репея, на колени, обняла за шею.
— Я на Магии была. Говорила с Майклом и Марикой, задержалась, чтобы поужинать. Они так искренне зазывали…
— А меня кто зазывал домой?
— Я. — Она улыбалась ему в шею, ерошила пальцами волосы на затылке, елозила губами по теплой коже, неслышно мурчала. — Как здорово, что ты вернулся. Очень здорово. В «аквариуме» все завершилось?
Дрейк не стал уточнять, что такое «аквариум», — привык, что Бернарда постоянно давала вещам новые имена собственные, а после долго хихикала над ними.
— Да, я поставил процесс на автомат, дальше постройка будет идти по заложенным данным.
Автомат. Ничего себе! Теперь все эти рыбки-звездочки сами собой выстроят в неведомых краях огромные инкубаторы. Слишком глобальные процессы, не умещающиеся в ее сознании по сложности. Дина отбросила мысли о собственной мозговой (по сравнению с Дрейком) никчемности в сторону: вечер дома, вместе — невероятное и нежданное чудо…
— Какое пьем сегодня?
Как давно они, оказывается, вот так просто не сидели за столом. Кончик ее носа, уткнутый в его мягкую улыбку, близость теплого тела, исходящее от него чувство успокоения и защищенности, проницательный, теплый и чуть уставший взгляд серо-голубых глаз.
— Твое, что ты привезла из Фралции.
— Франции…
Он иногда подтрунивал над ней, тоже коверкал слова, знал, что она не удержится и поправит, и тогда он обязательно заставит ее умолкнуть на полуслове касанием собственных губ.
— Как ты его называла? Жоболе?
— Божоле!
— Нет, Жоболье.
— Божолье! Тьфу…
И они тихо рассмеялись от шутки, понятной лишь двоим. Тепло, уют тихой гавани, что укрыла их ненадежным щитом во время шторма, — пусть всего лишь минута счастья, но эта минута — «их» минута. Короткая, но целиком и полностью.