сказала она, и Андрей с Иваном тут же превратились в непримиримых соперников.
Ламия… слово само собой всплыло откуда-то из глубин памяти. Так то ли арабы, то ли католики – Милавин точно не помнил – называют демона в женском обличий, который является мужчинам, предлагая исполнить их желания. Что-то подобное есть и у русских писателей, та же Хозяйка Медной Горы или даже Золотая Рыбка. Утверждают, что ламии ненавидят жизнь, ненавидят радость, ненавидят чужие мечты, поэтому, воплощая их, стараются извратить, испортить. Человек, которому помогает ламия, никогда не будет счастлив, даже если все его мечты сбудутся…
Да, пожалуй, это подходит Морошке. Не уродливая злобная тварь, готовая сожрать любого на своём пути, а обаятельная весёлая девушка, которая играет чужими желаниями и жизнями ради собственного развлечения.
Тем временем, петляя по переулкам, Иван постепенно начал забирать влево. Андрей понял, что они по широкой дуге обходят самый центр Москвы – Лубянку, Охотный ряд, Большой театр и собственно сам Кремль. Зачем? Он не знал, а спрашивать в кои-то веки не хотелось. Долгий переход и обилие впечатлений изрядно утомили Милавина, сейчас он механически переставлял давно уже ставшие деревянными ноги и даже по сторонам особо не смотрел, с головой погрузившись в собственные мысли.
Темнеть начало рано и очень быстро. Блёклый серый свет на улицах таял буквально на глазах, в подворотнях и двориках уже вовсю разрасталась чернильная непроницаемая темнота. А вместе с ней под сердцем заворочался страх. Знакомый с самого детства город, который весь день казался всего лишь покинутым, пустым и печальным, теперь с каждой минутой становился пугающе чужим. Андрей вдруг осознал, что наступающая темнота будет абсолютной, нигде не загорится ни единого уличного фонаря, не заискрится неоновая реклама, не будет даже света фар, проезжающих автомобилей. Какое там! Даже блеск звёзд и свет луны не пробьются сквозь плотные облака, затянувшие небо от края до края. Беспросветная первоначальная тьма, в которой человеку уготована роль жертвы, роль добычи. В глубинах сознания проснулся дремучий первобытный инстинкт, хотелось отыскать пещеру или даже нору, забиться в неё поглубже, привалить вход чем-нибудь потяжелее и, сжав в руках оружие – не важно, кремневое копьё или автомат! – тревожно дожидаться рассвета.
Иван, похоже, чувствовал то же самое. На Большой Никитской, почти напротив театра Маяковского, он пристегнул к автомату подствольный фонарь и коротко распорядился.
– До посёлка дойти не успеем. Пора искать укрытие.