Как могла она отказать? Разве могла оказать ему сопротивление любая женщина, даже разложенная на грубом столе, как готовое угощение, рядом с недопитой бутылкой вина? Аппертон пожирал ее взглядом, и она хотела быть съеденной.
Да. Изабелла сглотнула, чтобы снять напряжение в гортани, но слово не желало слетать с ее губ, и она лишь слабо кивнула в ответ.
В его глазах загорелся огонь и отозвался жаром в груди Изабеллы. Судорога свела ее мускулы, и она, не думая, стиснула его торс.
Аппертон зарычал – иначе этот звук не опишешь – и распрямился. Схватил щиколотку Изабеллы и поставил на край стола. От прикосновения его пальцев по голени девушки пробежало пламя. Она закусила губу. Аппертон задрал ее юбки. Холодный воздух лизнул обнаженную кожу.
Аппертон приподнял ее вторую ступню, и теперь она лежала перед ним, как раскрытая книга. Но сейчас Изабелла не чувствовала себя беззащитной, более того, она вдруг испытала ощущение собственной власти. Он смотрел на нее, а она ждала, пока он исполнит то, что обещали его взгляд, его слова и прикосновения. Чистое благоговение на лице, напряженная линия рта, заострившиеся скулы, решимость во взгляде – все это открыто ей правду. То, что последует, предназначено только ей, ей одной. Не просто любой женщине, пусть даже самой умелой, но ей, Изабелле, лишенной достоинства в глазах общества, но не в глазах этого человека. Для него она была ценностью, заслуживающей самого лучшего в жизни.
Дрожь пробежала по всему ее телу. Спину царапнули грубые доски стола. Изабелла прикрыта веки, чтобы не увидеть главного. На лице Аппертона отражалось безымянное чувство, глубокое и непонятное. Изабелла знала, что пока не готова постичь его, ибо оно опасно. Она не могла позволить себе полюбить мужчину, который в конце концов оставит ее и вернется в общество, отторгшее саму Изабеллу.
Неожиданно послышался скрип дерева о дерево. Изабелла открыта глаза. Аппертон зачем-то подвинул скамью и сейчас усаживался на нее.
– Что?
– Тише… – Слово прозвучало почти беззвучно, скорее как вздох у ее бедра. Сейчас Аппертон сидел прямо напротив ее… киски.
Слово вдруг возникло в памяти Изабеллы. Ей не следовало этого помнить. Тот мужчина использовал его только в таком смысле, а значит, это неприлично. Более того, оно мерзкое, грязное. Она и сама чувствовала себя грязной после того, как он закончил с ней и ушел, оставив ее поправлять, как сумеет, свои юбки и вытирать рубашкой его семя и собственную кровь, а потом возвращаться на бал в страхе оттого, что все общество сразу поймет, что она стала шлюхой. Да и как это скрыть, если она насквозь пропахла его резким одеколоном?