Ее озабоченные встревоженные глаза смотрели на меня, она тихо сказала.
— И ты считаешь, что действительно знаешь, о чем говоришь?
— Знаю. Ты любишь этого человека. Но, моя дорогая, ничего хорошего из твоей привязанности не выйдет.
Она мрачно улыбнулась. Душераздирающая улыбка.
— Наверное, я знаю это не хуже тебя.
— Не знаешь. Не можешь. О, Джудит, что будет? Он женатый человек. Для тебя не будет будущего… одно только горе и позор… и все кончится горьким самоотвращением.
Ее улыбка стала шире… еще более горестной.
— Как красноречиво ты говоришь, а?
— Откажись, Джудит… откажись от него.
— Нет!
— Он не стоит этого, моя дорогая.
Она ответила очень тихо и медленно.
— Для меня он стоит всего, что есть в мире.
— Нет, нет, Джудит, умоляю тебя…
Улыбка исчезла. Она стала похожей на настоящую фурию.
— Как ты смеешь? Как же ты смеешь вмешиваться? Я терпеть не могу такого отношения. Ты никогда не будешь говорить со мной об этом снова. Я ненавижу тебя… я ненавижу тебя. Это не твое дело. Это моя жизнь… моя собственная тайная внутренняя жизнь!
Она встала. Твердой рукой оттолкнула меня и прошла мимо. Словно фурия. Я в ужасе уставился ей вслед.
Я все еще сидел там, ошеломленный и беспомощный, не способный думать о последующих действиях, хотя прошло уже четверть часа.
II
Я сидел там, когда меня нашли Элизабет Коул и Нортон.
Потом я понял, что они были очень ко мне добры. Они увидели, они должны были увидеть, что я был страшно расстроен. Но они очень тактично сделали вид, что не замечают мое смятение. Они просто взяли меня с собой на прогулку. Они оба любили природу. Элизабет Коул рассказывала мне про дикие цветы, Нортон показывал в бинокль птиц.
Они говорили мягко, успокаивающе и только о пернатых да о лесной флоре. Мало-помалу я вернулся к нормальному мироощущению, хотя по-прежнему страшно волновался.
Более того, как и остальные, я был убежден, что любое происшествие связано с моими заботами и тревогами. И поэтому, когда Нортон воскликнул, глядя в бинокль: «Ба, да это никак крапчатый дятел. Я никогда…» и потом неожиданно смолк, я немедленно начал подозревать. Я протянул руку за биноклем.
— Дайте мне посмотреть.
Я говорил властным приказным тоном. Нортон крутил в руках бинокль. Он произнес странным колеблющимся голосом:
— Я… я ошибся… он улетел… по крайней мере, по правде говоря, это была самая обыкновенная птица.
Лицо у него было очень бледное и озабоченное. Он старался не смотреть на нас. Казалось, он был озадачен и расстроен.
Даже сейчас я не думаю, что повел себя полностью безрассудно, поспешно решив, что он увидел в бинокль нечто, не предназначенное для моих глаз.