Жюльетта поняла также, что то, что прячут, всегда важно для того, кто прячет. Из этого она сделала вывод, что если связи между предметом и человеком часто оказываются более прочными, чем между двумя человеческими существами, то происходит это прежде всего потому, что предмет не может говорить и не реагирует на излучаемый им самим соблазн, и человек может чувствовать себя господином этой лишенной сознания формы, этой реальности, наделенной красноречием и даром убеждения, которая волнует вас, но ни к чему не обязывает. «Со мной это невозможно, — говорила себе Жюльетта, — я такой предмет, который говорит. Я нежность, которая умоляет о вздохах или отвергает их, я могу позвать на помощь, и тот, кто меня спрятал, делая из меня свою тайну, создал из нас пару, существующую только для нас двоих и которую может разрушить всего одно неосторожное слово. Я хотела творить сама свою жизнь, а оказалось, что меня саму сейчас творит в сущности незнакомый мне человек, и мой образ озадачивает мой взгляд. Ах! Я чувствую себя совершенно несчастной в моей новой форме, когда нет никакого другого взгляда, кроме моего. Мне нужен взгляд, который шлифует меня и придает мне блеск, взгляд, который бы обесцвечивал, изнашивал, пожирал бы меня. Жить можно только тогда, когда тебя пожирают глазами».
Если принять во внимание неопытность Жюльетгы, искренность ее натуры и непринужденность обычных рассуждений, то можно увидеть в печали, которой веяло от ее мыслей, доказательство того, что она боялась, как бы эта игра не оказалась перенесенной за рамки ее фантазии, в какую-нибудь область, где царит безразличие и где сердце и воображение могли бы стать жертвой равнодушного человека. Она возлагала на Ландрекура ответственность за все, что она чувствовала, и сердилась на него за то, что не могла не думать о нем, в то время как она не была уверена, что он думает о ней. «Дыма без огня не бывает», — не раз повторяла ей г-жа Валандор, и эта поговорка, приводившая ее раньше в такое раздражение, заставляла теперь смотреть на свою веру, на свои представления, равно как и на чувства, занимавшие ум, как на дым, подымающийся от огня полной уверенности. Ей вспоминались сейчас и другие слова матери: «Рассуждения — это не для твоего возраста. Именно когда ты начинаешь рассуждать, ты все и запутываешь». И она понимала, что с помощью этого несколько насмешливого совета г-жа Валандор хотела поставить ее лицом к лицу с реальностью и отдалить от той склонности к переживаниям, которая, как она была уверена, свела г-на Валандора в могилу. Он начал с того, что любимой женщине стал предпочитать чувства, которые эта женщина ему внушала, затем стал предпочитать этим чувствам эмоции, которые позволяли ему испытывать эти чувства. «В любви, — говорил он, — я больше всего люблю томление».