— Интересный крестик. Весёленький. Киевский? Освятить бы его. А то святостью от него…
Глядя ему в глаза, держу уважительную улыбку. И вытаскиваю из-под полы один из своих ножиков. Медленно, без резких движений, прикладываю к натянутому шнуру. И — перерезаю. Резать шнурок на собственной шее… Даже держа точёное железо собственной рукой…
Освободившись от ошейника, осторожно отклоняюсь назад. Освобождаюсь. Мотивировано:
— Ты, уважаемый, возьми к свету — рассмотреть лучше.
А вот это интересно: дядя растерялся. Кресты никогда не срезают. Снимают-одевают, но никогда не видел, чтобы на живом человеке гайтан резали.
Игумен перехватывает другой шнурок. С костью человеческого пальца. Рядом, от стены мгновенно отодвигается тень — Сухан оказывается за спиной игумена.
— Явная бесовщина. А ты, отроче, её у сердца носишь.
— Побойся бога, игумен. Как может бесовщина рядом с крестом православным висеть? Она ж дымом изойдёт, прахом рассыплется.
Игумен осторожно катает костяной палец по ладони. Чуть прижимает, чуть мнёт пальцами. К чему-то прислушивается. Сухана за спиной игумен, явно, чувствует. Кивает за спину:
— А этот… у него крест есть?
— Да. Хотя душа его христианская здесь. Ты, игумен, аккуратнее с косточкой. Поломаешь — не склеишь. Выпустить голую душу в мир… Я не знаю что будет. Или ты умеешь вот такую душу в её родное тело вернуть?
Игумен осторожно отпускает кость. Сухан выдыхает облегчённо. Я, честно говоря, тоже.
— Поздно. Много времени прошло. Кабы сразу… А теперь… не, не смогу.
Круто. Я-то думал, что такими заморочками только волхвы страдают. Но, похоже, «вражеские технологии» известны и по эту сторону божественности.
Дядя встряхивается, снова возвращается к «проблеме по имени Ванька».
— Завтра сходишь на исповедь. К Петру и Павлу…
— Это — вряд ли. Завтра после веселья — уборка. Батюшка-то у меня…
Мы оба разглядываем спящего с запрокинутой головой Акима. Мне нужно выдумать причины, по которым я не приду и послезавтра? И во все последующие дни?
— Мда… Холопа своего когда пришлёшь?
— После жатвы.
Отмазка типовая крестьянская. Но я не могу просто так отпустить Чимахая в этакое кубло! Они так подправят ему «систему ценностей»… В других местах это называется — «перевербовка». Сначала надо хоть как-то подготовить «железного дровосека». Он-то точно «только из лесу вышел».
Оглядываюсь на Чимахая и Никодима, киваю, они подходят к нам. Игумен, похоже, недоволен завершением беседы. Но я устал, хватит.
Порох! Не разобрался, откуда у дяди пороховой ожог! Блин!
Нафиг, не в этот раз: устал я, да и казначейша лягнула… охохошеньки…