Де Катина был опечален и мрачен. Случай помог ему приобрести известное значение при дворе, теперь случай же и губил его. Напрасно капитан будет отговариваться невозможностью что-либо сделать. Он отлично знал своего царственного повелителя. Этот человек был безмерно щедр, когда выполнялись его приказания, и становился неумолимым, когда они нарушались. Извинений не допускалось. Человек, обойденный фортуной, был в той же мере ненавистен ему, как и тот, кто небрежно относился к делу. В этом великом кризисе король доверил ему чрезвычайно важное поручение, а он не сумел его выполнить. Что же защитит его от опалы и гибели? Он позабыл и о мрачной темнице, где находился, и о роковой участи, грозившей ему, но сердце у него болезненно билось только при мысли об испорченной карьере и злорадстве тех, кто с завистью смотрел на его быстрое служебное возвышение. А родные в Париже… дорогая Адель, старый дядя, заменивший отца… Кто оградит покой близких после утраты им возможности защищать их? Быть может, им вскоре снова начнут грозить грубые выходки Дальбера и его драгун? При одной мысли об этом он заскрежетал зубами и со стоном повалился на соломенную подстилку, еле заметную при слабом свете, пробивавшемся сквозь единственное окно темницы.
Его энергичный товарищ, напротив, не поддавался чувству отчаяния. Как только за ним раздался стук запираемой двери и он убедился, что никто более не войдет в камеру, он тотчас снял веревки, связывавшие ему руки, и принялся ощупывать стены и пол. Его поиски закончились находкою в одном углу маленького камина и двух громадных деревянных чурбанов, должно быть, предназначавшихся служить подушками для пленников. Убедившись в ничтожном размере камина, куда нельзя даже было просунуть голову, он подставил чурбаны к окну, поставив их один на другой, затем влез на них и на цыпочках добрался до решетки окна. Ловко поднялся и, упершись пяткой в выступ в стене, ухитрился заглянуть во двор, откуда их только что привели. В эту минуту карета и де Вивонн выезжали уже из ворот, и вскоре узники услыхали грохот захлопнувшихся тяжелых дверей и топот конских копыт по дороге. Сенешаль и его подчиненные исчезли; пропали и факелы, и лишь мерные шаги двух часовых в тридцати шагах внизу от башни нарушали наступившую в большом замке тишину.
А замок был действительно очень обширен. Амос Грин, вися на руках, с восторгом и удивлением осматривал громадную стену, возвышавшуюся перед его глазами, с гирляндой башен, башенок и каменных зубцов, молчаливых и холодных в лучах лунного света. Странные мысли иногда приходят в голову при совершенно неподходящей обстановке. Внезапно Грину припомнился ясный летний день за океаном, отец, встретивший его у гавани Гудзона и отправившийся с ним по шлюзу, чтобы показать сыну дом Питера Стейвесэнта и тем наглядно убедить в колоссальной величине города, только что перешедшего к англичанам от голландцев. А ведь дом Питера Стейвесэнта вместе с виллой меньше одного флигеля этой громады, которая в свою очередь выглядела собачьей конурой в сравнении с величественным Версальским дворцом. Как бы он хотел показать отцу эту диковину. Но Грин только тут вспомнил, что он пленник в чужой стране и смотрит на замок сквозь решетку темницы, а потому решил, что это хорошо, что отца здесь нет.