— И чему же ты хочешь посвятить свое время?
— Тому, чем занималась всегда, — читать, писать письма, встречаться с друзьями, — ответила Эмили.
Ее тон был легким. Впрочем, как и условия. Большинство жен аристократов проводили свои дни именно так, даже не заключая дополнительного соглашения со своими мужьями.
Малкольм ничем не выдал, что она лишь разбудила его подозрения.
— Я не тиран, дорогая. Если ты захочешь посетить своих друзей, я не стану тебе мешать.
Эмили всматривалась в него, словно пытаясь прочитать что-то по его лицу, разгадать его намерения. Малкольм надеялся, что его лицо выражает поддержку, а не любопытство. Что бы она ни увидела, ее, кажется, это удовлетворило. Эмили слегка расслабилась в его объятиях.
Но лишь слегка, что вновь заставило его задуматься.
— О чем еще ты хочешь поговорить до свадьбы? Возможно, ты хочешь в чем-то признаться?
Эмили отвела взгляд.
— Как мы уже обсудили, у меня нет ни тайных детей, ни скандальных бывших любовников. Я крайне скучная особа, вот увидишь.
Это был достойный ответ, хотя она и не уточнила, что ей не в чем признаться. Малкольм решил не напирать. Он редко оставлял такие вопросы без ответа, однако какую бы тайну она ни скрывала, эта тайна не оправдает его в глазах общества — и его собственных, — если он решит бросить ее у алтаря.
И, вместо того чтобы продолжать расспросы, он засмеялся.
— Ты не бываешь скучной, Эмили. И что бы нас ни ждало впереди, это точно не скука.
Она улыбнулась ему, и его подозрения временно отступили. Достаточно будет того, что она придет в его постель. Пусть они женятся не по любви, и любовь между ними может не вспыхнуть в дальнейшем, но обязательства перед кланом он выполнит. И их наслаждение будет взаимным.
Даже если любовь не родится — он уверял себя, что и похоти будет достаточно.
Эмили дождалась четвертого дня, но с трудом. В те редкие минуты, когда матушка, Мадлен и Элли оставляли ее в покое, уединение, которое раньше помогало ей справиться с эмоциями, лишь добавляло слишком много времени для мыслей. И мысли бесконечно метались между восхищением и желанием убежать, между жаждой прикосновения Малкольма и страхом, что эта страсть приведет ее к гибели.
И когда карета, везущая ее к церкви, выехала на неровную дорогу, Эмили задумалась о том, что едва ли Малкольм собрался погубить ее. Она вела себя как последняя распутница, когда он того требовал, ей хватало малейшего одобрения, чтобы просить о наслаждении, в котором она всегда себе отказывала. Проснувшись на следующее утро, в безопасности своей девичьей постели, к которой пришлось пробираться по темным ночным коридорам, она стыдилась того, что Малкольм сумел остановиться, когда она не смогла. Если бы он ее не оттолкнул, ту ночь она провела бы в его постели, забыв обо всем, и отдала бы ему свою девственность.