Они говорили еще о других, которых там не было: майор, дескать, становится невыносимым, чем больше он дряхлеет, тем становится строже; генерал неожиданно производил ревизии, чтоб выловить окопавшихся, но неделю тому назад он опасно заболел и слег в постель. "Он умрет непременно; его состояние не вызывает больше никаких опасений", - говорили они, покуривая папиросы, которые дурехи из высшего света посылают солдатам на фронт, "Знаешь Фрази? - сказал кто-то. - Он молоденький, хорошенький, прямо херувим; так вот он нашел наконец способ остаться; на скотобойнях требовались резники, вот он и поступил туда по протекции, хоть он и юрист, и служил в нотариальной конторе. Ну, а сыну Фландрена удалось устроиться землекопом". - "Он землекоп? А ты думаешь - его оставят?" - "Конечно, ответил кто-то из этих трусов, - землекоп, значит, дело верное..."
- Вот болваны! - проворчал Мартро.
- И все они завидовали, не знаю почему, какому-то Альфреду, не помню его фамилии: "Когда-то он жил на широкую ногу в Париже, завтракал и обедал в гостях или в лучших ресторанах с друзьями. Делал по восемнадцати визитов в день. Порхал по салонам, с файфоклока до зари. Без устали дирижировал котильонами, устраивал праздники, ходил по театрам, не считая уже прогулок в автомобилях, и все это поливал шампанским. Но вот началась война. И вдруг он, бедненький, устал: не может стоять поздно вечером у бойницы, не спать и резать проволочные заграждения. Ему надо спокойно сидеть в тепле. Чтоб он, парижанин, отправился в провинцию, похоронил себя в окопах? Да никогда в жизни!" - "Я это понимаю, - отвечал другой франт, - мне тридцать семь лет, в моем возрасте надо себя беречь!" А пока он это говорил, я думал о Дюмоне, леснике; ему было сорок два года; его кокнуло на высоте сто тридцать два, так близко от меня, что, когда пачка пуль попала ему в голову, даже меня всего затрясло от сотрясения его тела.
- А как эти холуи обращались с тобой?
- Они мной гнушались, но не очень это показывали. Только время от времени, когда уже не могли удержаться. Они смотрели на меня искоса и больше всего старались не коснуться меня, когда проходили мимо: ведь я был еще грязный после окопов.
Мне было противно среди всех этих выродков, но я повторял про себя: "Ничего, Фирмен, ты здесь только проездом..." Только раз меня чуть не взорвало, когда кто-то из них сказал: "Потом, когда мы вернемся с войны... если вернемся". Ну, уж это простите. Он не имел права так говорить! Пусть он там "устраивается", но пусть не корчит человека, которому угрожает опасность: ведь он упрятался, чтоб не идти на фронт! И еще они рассказывали о боях, ведь они побольше нас в курсе всех дел и знают, как ведется война, а после, когда ты вернешься домой, - если только вернешься, - ты окажешься еще виноватым, поверят не тебе, а этим болтунам.