– О, какое у вас благородное сердце!
Принцесса подала ему обе руки. Гонтран поцеловал их с пламенным самоотвержением, овладевшим его душой под влиянием доверия, которым его удостоила прекрасная принцесса. Он ушел. Принцесса повернулась и в испуге остановилась как статуя. Перед нею поднялась портьера, не замеченная ею в углу комнаты, и появился человек, низко раскланивающийся.
– Герцог де Бар! – воскликнула она, едва переводя дыхание.
– Ваше высочество, – сказал герцог, подходя к ней по всем правилам этикета и говоря так тихо, что звуки его голоса едва долетали до ее слуха, – если вы этого желаете, то я нем и, главное, совершенно глух.
– Если что-нибудь докажет мне, что вы что-нибудь слыхали, то считайте себя мертвецом, – сказала она высокомерно, и в глазах ее мелькнули грозные молнии.
В эту минуту Гастон вышел от королевы и, взяв дочь под руку, молча повел ее из дворца.
Когда они, сидя в карете вдвоем, ехали по дороге в Люксембург, герцог Орлеанский произнес сквозь зубы:
– Какая же вы дура, дочь моя!
– Королева нанесла мне жестокое оскорбление.
– Но вы не догадываетесь даже, какого мужа она хотела вам предложить!
– Предложить и дать – это большая разница.
– Кардинал понял наконец, что все его бросили; он боится, чтобы его не убили; он в ужасе, что принцы будут освобождены. Этот страх заставил его кинуться в наши объятия. А теперь по вашей милости он попадет, без всякого сомнения, в руки коадъютора.
– Но чего же он хочет?
– Он хотел сделать вас королевой Франции.
– Как, я была бы женой короля Людовика Четырнадцатого?
– Время еще не ушло.
– Но вы дали слово герцогине де Лонгвилль помочь ей освободить принцев.
– Ах, Боже мой, что же тут мудреного? Прежде сделайтесь королевой, а потом сколько хотите освобождайте принцев из тюрьмы.
– Но разве это значит – поступать честно, батюшка?
– Ах, Луиза, Луиза, королева отгадала, ты влюблена в кого-то.
– Ошибаетесь, – с горячностью отвечала принцесса, отодвигаясь в глубину кареты.
Через час горничные помогли ей раздеться, и она легла в постель.
От невыносимой бессонницы глаза ее не смыкались целую ночь. Одна мысль, ужасная, ослепительная, возбуждая, неотступно преследовала ее.
– Я могла бы стать королевой! – твердила она себе в эту долгую бессонную ночь.