Дело происходило в июле сорок третьего года. Согласно решению Центрального Комитета партии члены боевых групп должны были влиться в действующие партизанские отряды. Коленце предстояло стать бойцом отряда «Чавдар», в котором он когда-то проходил месячный курс минноподрывного дела. Мы дружески простились, но через пятнадцать — двадцать дней я, неожиданно для себя, вновь встретился с ним в Софии. «Не повезло мне, — начал свой рассказ он. — Товарищи оказали мне доверие, включили в группу подрывников, которая должна была уничтожить резервуары с бензином на станции Макоцево, но вышло так, что я по дороге отстал от группы…» Коленце переживал, что подвел товарищей, хотя все дело было только в том, что он плохо знал горы и не умел передвигаться в них ночью. Затем он мне рассказал, как среди бела дня возвратился в Софию, какие мытарства пришлось ему перенести при этом. На одной из улиц его остановил полицейский и потребовал предъявить документы. Коленце выхватил пистолет, упер его дуло в грудь полицейскому и сказал: «Вот тебе мой документ». Полицейский испугался: «Погоди, я ведь тебя просто так спросил, иди себе с богом». Коленце велел ему повернуться лицом к забору и стоять так в течение часа. «Если хочешь, и до вечера простою», — с готовностью согласился полицейский. Коленце об этом случае рассказывал так остроумно, так заразительно смеялся над незадачливым полицейским, что мне подумалось тогда: «Вот он, оказывается, какой веселый человек, а я даже и не замечал этого».
— С Коле я встретился летом сорок третьего года в доме ятака Жеко Николова, — рассказал мне другой товарищ Ивана Ченгелиева Методий Дойчинов. — Мы вместе участвовали в нескольких операциях. Дважды обезоруживали полицейских. Именно Коле разрабатывал план действий. Встретив двух полицейских в безлюдном месте, мы отобрали у одного пистолет, а затем заперли в каком-то строении, второму полицейскому приказали оставаться полчаса на месте, пригрозив, что за ним наблюдают наши люди. Однажды нам поручили подготовить операцию по уничтожению гитлеровской станции радиопомех. Мы провели тщательную разведку, и оказалось, что силы слишком неравны — станцию охраняло большое количество солдат. Риск был чересчур велик, и план взрыва станции не был принят. Помню, как Коле негодовал. «Если уж погибать, то в каком-нибудь большом деле», — говорил он.
— Ламбо впервые пришел ко мне в сорок втором году, — рассказал Тодор Михайлов. — С тех пор он не раз укрывался в моей квартире. Он никогда не рассказывал о выполняемых задачах, да я его и не спрашивал. Он довольно часто исчезал на какое-то время, потом неожиданно появлялся вновь. Как-то раз в апреле сорок третьего года он возвратился еще до наступления полицейского часа. Выглядел несколько возбужденным и явно был чем-то доволен. На следующий день я узнал, что накануне вечером был убит тайный полицейский агент Йорданов. Помню, протянул газету Ламбо, а он лишь мельком взглянул на заметку и усмехнулся. Я понял, что и он был одним из исполнителей вынесенного провокатору приговора. Летом сорок третьего года Ламбо привел ко мне Моиса Аврамова, которому фашистский суд заочно вынес суровый приговор. В январе сорок четвертого года Ламбо сказал мне, что уезжает в свой родной край. Тогда я не знал, откуда он родом.